Не на ту напали. - Людмила Вовченко

сложнее, — сказала она. — Здесь всё не только про работу. Здесь ещё и про право. Моё право быть на этой земле. Моё право не отдать её назад. Моё право не стать снова удобной.

Клара поставила чашку.

— Тогда хорошо, что ты не одна.

Элеонора посмотрела на неё.

— Ты понимаешь, что я пока не могу тебе ничего обещать?

— А я и не прошу обещаний. Я пока просто еду рядом и смотрю, как ты будешь грызть этот мир за щиколотки.

— Какая изящная дружба.

— Какая есть.

Они допили чай и вернулись в повозку уже не как случайные попутчицы, а как женщины, которые выбрали ехать вместе — хотя бы до ближайшей точки смысла.

К вечеру небо потяжелело. Солнце спряталось за сероватой дымкой, ветер усилился. Дорога пошла вдоль низких каменных оград. За ними лежали пастбища, и всё чаще попадались овцы — не маленькие белые точки издалека, а целые стада, с пастухами, собаками, перекличками, клоками шерсти на колючих кустах.

Воздух пах шерстью.

Землёй.

Морем.

И чем-то ещё — старым хозяйством, работой, молоком, дымом и терпением.

Элеонора всё чаще смотрела не просто вперёд, а по сторонам, будто уже сверяла этот мир с хозяйственными записями из дневника. Старая давильня. Северный сарай. Сад. Овчарня. Коровник.

Клара заметила.

— Ты уже мысленно расставляешь там людей?

— Нет, — сказала Элеонора. — Сначала я мысленно ищу, что где сгнило.

— Какая ты романтичная.

— А ты думала, я буду ехать и вздыхать о горизонте?

— Ну хотя бы разок.

Элеонора отвернулась к окну.

На горизонте, далеко-далеко, между холмами, блеснула полоса воды.

Она всё же вздохнула.

— Вот теперь можешь считать, что я восхитилась пейзажем.

Клара тихо улыбнулась и не стала шутить.

Когда возница наконец показал кнутом вперёд и сказал, что к ночи они будут у места, Элеонора почувствовала, как внутри всё собралось.

Не страхом.

Предвкушением.

Это было похоже на те минуты перед тем, как открыть дверь в запущенную квартиру после съехавших жильцов, только сейчас за дверью ждал не чужой бардак, а её жизнь.

Сумерки ложились быстро. Дорога сузилась, свернула с основного тракта. Теперь они ехали между низкими каменными стенами, поросшими мхом. Деревья стали гуще. Где-то справа шумела вода — не река, скорее ручей после дождей. Повозка тряслась сильнее, потому что дорога здесь была хуже.

Клара плотнее запахнула плащ.

— Вот теперь я начинаю понимать, почему твоя тётя не любила гостей.

— Я тоже начинаю понимать, почему свекровь хотела это продать.

Ещё поворот.

Потом подъём.

Потом низкая калитка в каменной ограде.

Потом возница, привставший на козлах и ткнувший кнутом вперёд:

— Вон.

Элеонора подалась вперёд.

Сначала она увидела только тёмный силуэт.

Дом.

Не развалина.

Но и не радость.

Старый каменный дом стоял на небольшом подъёме, боком к дороге, с тяжёлой крышей, двумя трубами и окнами, в которых сейчас не было света. Один край крыши чуть просел. Слева тянулась низкая пристройка — видимо, кухня или хозяйственная часть. Чуть поодаль — сарай. Ещё дальше — тёмный прямоугольник какого-то более крупного строения, вероятно, овчарни. За домом угадывались силуэты деревьев — сад.

И тишина.

Не мёртвая.

Ожидающая.

Элеонора почувствовала, как холодок пробежал по спине.

Это было её.

Её земля.

Её дом.

Её хлопоты, деньги, нервы, крыши, ягнята, сараи, яблони и люди, которых она ещё не знала.

Повозка остановилась.

Возница спрыгнул первым.

Клара посмотрела на Элеонору.

— Ну?

Элеонора не сразу ответила.

Смотрела.

Запоминала.

Дом выглядел так, как и должен выглядеть упрямый старый дом после болезни хозяйки: ещё стоит, но уже ясно, что дальше без руки и воли начнёт умирать быстрее. В каменных стенах была сила. В окнах — усталость. В сарае — перекошенная дверь. В одном углу двора навалена старая бочка и какие-то доски. Но всё это было не безнадёжным. Именно это она поняла первым делом.

Не безнадёжно.

Запущено — да.

Дорого — наверняка.

Сложно — безусловно.

Но не безнадёжно.

Она медленно выдохнула.

И улыбнулась.

Не широко.

Не счастливо.

А так, как улыбается человек, наконец увидевший работу по вкусу.

— Ну что, — сказала она очень тихо. — Здравствуй, тётушка. Здравствуй, ферма.

Клара спрыгнула на землю и протянула ей руку.

— Хозяйка, — сказала она с лёгкой насмешкой, но без тени издёвки, — прошу домой.

Элеонора взялась за её ладонь и осторожно спустилась.

Под подошвой хрустнул гравий. Пахнуло сырой землёй, овечьей шерстью, старым деревом, дымом, который когда-то здесь был, но сейчас почти выветрился.

Она стояла во дворе, в сумерках, перед чужим пока ещё домом, и чувствовала, как внутри поднимается не страх и не слёзы.

Азарт.

Чистый, злой, рабочий азарт.

Потому что всё только начиналось.

Глава 7.

Глава 7

Утро на ферме оказалось другим.

Не таким, как в городе.

Не таким, как в дороге.

Здесь не было постепенного пробуждения.

Здесь утро начиналось сразу.

Резко.

Холодно.

С запаха.

Элеонора открыла глаза и первым, что почувствовала, был не свет — запах сырости, старого дерева и… овец.

Она лежала, не двигаясь, и смотрела в потолок.

Тёмные балки.

Паутина в углу.

Тонкая полоска света из окна.

И тишина.