Не на ту напали. - Людмила Вовченко

спокойно ответил:

— Человек, который не любит проигрывать.

Элеонора медленно закрыла дневник.

И тихо сказала:

— Значит, будет интересно.

Через час они уже выезжали из города.

Повозка скрипнула.

Лошади тронулись.

Колёса покатились по камню.

Потом — по земле.

Город остался позади.

Дома стали ниже.

Дорога — хуже.

Воздух — свободнее.

Клара посмотрела на неё.

— Ну что, хозяйка.

Элеонора не обернулась.

Смотрела вперёд.

— Поехали работать.

Колёса повозки выехали из города с тем особенным звуком, который возникает только на границе двух жизней.

Сначала — камень.

Чёткий, звонкий, городской.

Потом — утрамбованная земля.

Мягче.

Глуше.

И с каждым оборотом колёс Уэстмор оставался позади не только как место, но и как настроение. Город ещё тянулся вслед дымом, криками торговцев, запахом пива и кузницы, но уже через четверть часа всё это начало рассеиваться, растворяться в открытом воздухе.

Элеонора сидела рядом с Кларой на узкой скамье в наёмной повозке и смотрела вперёд.

Лошади шли ровно. Возница — сухой, молчаливый мужчина в поношенном коричневом пальто — с самого начала дал понять, что болтать не намерен. И это было к лучшему. Элеоноре сейчас хотелось не слов, а пространства.

В руках она держала дневник тётушки.

Пока не открывала.

Просто держала.

Старая обложка успела нагреться от ладоней. Под пальцами чувствовалась потёртая кожа, чуть шершавый край, бумажная тяжесть внутри. Это было почти странно — иметь в руках нечто, что действительно принадлежало ей. Не подаренное мужем. Не выданное домом свекрови. Не чужое, доставшееся во временное пользование. Её.

— Ты молчишь, — заметила Клара, подтягивая на колени дорожную сумку.

— Думаю.

— Это я уже поняла. Вопрос — о чём именно.

Элеонора медленно повернула к ней голову.

— О том, что за последние несколько дней я успела умереть, очнуться, получить пощёчину, сбежать, пережить дилижанс, познакомиться с тобой, обрести имущество, увидеть очень дорогого мужчину с лицом, как у личной проблемы, и теперь еду смотреть ферму. В целом — насыщенная неделя.

Клара фыркнула.

— Когда ты это говоришь вслух, даже я начинаю за тебя волноваться.

— Не надо. Мне и своего волнения хватает.

— Врёшь. Ты не волнуешься, ты злишься.

Элеонора подумала и кивнула.

— Да. Так удобнее.

Возница прикрикнул на лошадей. Повозка подпрыгнула на рытвине, и дневник чуть не соскользнул у неё с колен. Она придержала его, осторожно перевела дыхание.

Нога всё ещё ныла — не так резко, как в первые дни, но достаточно, чтобы не забывать о себе. Зато тело, кажется, наконец перестало жить только болью. Можно было думать о чём-то ещё.

По обе стороны дороги тянулись поля и перелески. Весна здесь была не нежной, а рабочей — земля тёмная, влажная, с комьями, живыми на вид; трава пробивалась неровно, упрямо; деревья ещё не успели одеться полностью, но уже покрылись лёгкой дымкой зелени. На дальнем склоне паслись овцы — белые пятна на тёмной земле. Из трубы низкого фермерского дома вился дым. У крыльца стояла женщина в сером платье и трясла половик с такой яростью, будто вытряхивала из него всю семейную историю.

Элеонора невольно усмехнулась.

— Что? — спросила Клара.

— Ничего. Просто вижу себя через пару месяцев.

— В платье и с половиком?

— Нет. С желанием прибить всех без суда и следствия, но воспитанно.

Клара засмеялась и откинулась назад, щурясь на солнце.

Они выехали к небольшой роще. Дорога сузилась, пошла между деревьями. Здесь воздух стал другим: сырая кора, прошлогодние листья, грибная тяжесть земли, чуть горьковатый запах распускающихся почек. Где-то в глубине леска стучал дятел. Повозка шла медленнее. Солнце пробивалось через ветви пятнами, и эти пятна скользили по коленям, по рукам, по обложке дневника.

Элеонора опустила взгляд.

— Ладно, тётушка, — пробормотала она. — Посмотрим, что ты там мне ещё приготовила.

Клара тут же повернулась к ней.

— Наконец-то.

— Ты ждала?

— Конечно. Я уже полдня сгораю от любопытства. Но ты сидишь с этим дневником, как вдова с последней любовной запиской.

Элеонора открыла обложку.

— Если там любовная записка, я разочаруюсь.

Почерк Беатрис был тем же — ровным, уверенным, без мелочной красоты. На первых страницах шли хозяйственные заметки: даты стрижки овец, цены на шерсть, жалобы на дождь и ленивых работников, список закупок. Потом — короткие, почти колючие замечания о людях.

«Миссис Воррен умеет варить сыр, но язык у неё длиннее, чем её передник».

«Старый Бен лучше понимает овец, чем людей, и в его возрасте это достоинство».

«Если Элли когда-нибудь всё же приедет сюда, первым делом пусть выгонит из кухни Фиби. Та варит чай так, будто ненавидит воду».

Клара хихикнула, когда Элеонора прочитала это вслух.

— Мне уже нравится твоя тётка.

— Мне тоже. Жаль, что встретились мы в таком неудобном формате.

Она листала дальше.

Там были схемы участка. Замечания о саде. Подробности, кому сколько должны и кто кому должен. Отметки о починке крыши. Список деревьев в старом саду: яблони, груши, две сливы, несколько кустов смородины, которые «совсем обнаглели и плодоносят назло».

А потом она увидела это.

Между сухими хозяйственными записями вдруг шла отдельная страница, выделенная двойной линией по краю.

«Если ты, Элли, читаешь это сама, а не по чужой милости, значит, у тебя всё же хватило ума добраться до моего упрямого дома. Молодец. Теперь слушай внимательно. Деньги есть. Банкам я не доверяла, а мужским советам — тем более. Часть у Белла, как ты уже знаешь. Другая часть — у меня. Не в доме. В доме искали