Даже если я упаду - Эбигейл Джонсон

– А где твои? – Если он часто бывал здесь в детстве, его инициалы тоже должны быть где-то.

Хит подходит к дальней стороне дерева, и я устремляюсь за ним, с облегчением оставляя позади шрамы от инициалов моего брата. Он пятится назад и запрокидывает голову. Я следую за его взглядом к самой высокой ветке. Обычно, чем выше ветка, тем труднее разобрать имя. Ближе к макушке ветви дуба совсем тонкие, и любой, кто поднимается на такую высоту, здорово рискует – ветка скорее обломится, чем удержит большой вес дольше, чем того требует кропотливая надпись, а не поспешные каракули.

Имя Хита высечено и высоко, и разборчиво. Даже более чем разборчиво, понимаю я, подходя ближе. Линии букв прямые, ровные и достаточно толстые, так что имя нисколько не потускнело со временем, в отличие от многих других.

– Ты что, притащил фрезу или что-то в этом роде? – Мне вспоминается фрезерный станок, который отец использует для вырезания декоративных деталей на мебели. Я не добавляю, что по большому счету это обман, но мой тон подразумевает это.

Хит качает головой.

– Перочинный нож.

Я недоверчиво хмурюсь, но унаследованная от поколений предков вежливость разглаживает мои черты. У него наверняка ушло не меньше часа на то, чтобы вырезать столь четкую надпись каким-то перочинным ножиком, а это минут на пятьдесят девять дольше того времени, в течение которого опорная ветка могла выдержать его вес.

– Хммм. – Это все, что я могу сказать.

Легкая улыбка трогает его губы. Он достает из заднего кармана перочинный нож и ловким движением выдвигает лезвие. Потом опускается на корточки и поднимает с земли ветку толщиной с мое предплечье, должно быть, обломившуюся во время вчерашнего ливня. Он ломает ее пополам через колено. Лезвие поблескивает на солнце, пока он занят резьбой, и уже через несколько минут нож убран обратно в карман, а мне протягивают готовую ветку.

Я подхожу ближе, и корявое дерево скользит мне в руку. Вдоль ветки, буквами ровными и точными, как будто напечатанными, тянется мое имя.

Теряя дар речи, я поднимаю на него взгляд.

– Мой дед научил меня резьбе по дереву. Вон там его имя. – Хит кивает на одну ветку, и я тяжело сглатываю, когда узнаю такие же смелые, четкие линии, которыми высечено имя, мне хорошо известное. – Кэла назвали в его честь.

Я киваю.

– Здорово он тебя обучил. – Я не знаю, что делать с веткой, которую мне вручили. Может, надо вернуть? Или он хочет, чтобы я оставила ее себе? После мучительных колебаний я робко протягиваю ему ветку, но Хит мотает головой и возвращается взглядом к дереву.

Я снова смотрю на высеченное имя Хита.

– Все равно не понимаю, как ветка могла удерживать тебя так долго. – По мне, так он тяжелее меня килограммов на двадцать, не говоря уже о преимуществе в росте, но даже подо мной дерево бы хрустнуло.

– Я был совсем маленьким.

Я таращу на него глаза.

– Сколько же тебе было лет, когда ты это вырезал?

Хит пожимает плечами.

– Лет восемь.

Я снова поднимаю глаза и мысленно вижу, как маленький мальчик карабкается на дерево, перепрыгивая с ветки на ветку, с зажатым между зубами ножом. Мое сердце колотится. Я выросла в окружении пил, лезвий и прочих штуковин, которые могли ампутировать палец так же легко, как отпилить кусок дерева. Отец привил всем своим детям здоровое уважение к этим инструментам, что исключало лазание по дереву с перочинным ножом в зубах.

– Ты не порезался?

И снова неопределенное пожимание плечами.

– Нет. Я закончил резьбу раньше, чем свалился с дерева.

Я ахаю.

Хит кивает.

– Сломал ключицу и руку. – По причине, опять-таки мне неведомой, он улыбается воспоминаниям. – Кэл был со мной тогда и, когда увидел, что я не истекаю кровью… – его улыбка становится шире, – закончил вырезать свое имя, прежде чем бросился оказывать мне помощь.

– Ужас какой, – содрогаюсь я.

– Да уж. – Хит снова садится на нижнюю ветку, и улыбка не сходит с его лица. – Он разозлился, потому что я забрался выше его. К тому же он не видел, как я падал, поэтому решил, что я просто капризничаю. Он заплакал, когда мама показала ему рентгеновские снимки, а потом несколько месяцев носил за мной рюкзак в школу и не хотел возвращать, даже когда с меня сняли гипс. – Уже приглушенным голосом он добавляет: – Я и забыл об этом.

Я присаживаюсь на свое место чуть в сторонке и кладу рядом с собой ветку, на которой вырезано мое имя.

– Знаешь, я все еще чувствую себя виноватым, когда вспоминаю такие моменты.

– Моменты его небезупречности?

Хит не сдерживает смешок и кивает.

Я смотрю под ноги, на траву, такую же, что растет по берегам реки Уилкокс.

– Да, я знаю.

Когда я встаю, чтобы уйти, это выглядит как бегство, но, если я зависну здесь, опоздаю на смену.

– Ты говорила, когда пришла сюда, помнишь? – Хит пресекает мои жалкие попытки придумать объяснение. – Я все понимаю.

Я делаю несколько шагов, затем останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

– Я очень сожалею о том, что приходится переживать твоей семье. Я не знала, но мне следовало это знать.

Он кивает, его взгляд неподвижен.

– Тогда это относится и ко мне. – В его голосе звучат суровые нотки. – Кто разместил на том сайте твой дневник?

Я замолкаю, не зная, стоит ли ему говорить. Я отдала свое сердце и доверилась тому, кто никогда не любил меня, и не могу избавиться от чувства, что это неважно меня характеризует. Впрочем, Хит ждет ответа, и я не хочу ему лгать. Мой взгляд невольно поднимается по стволу дерева – туда, где до сих пор переплетены наши с Марком инициалы. – Мой бывший парень.

– Ну и подонок.

Я улыбаюсь ему.

– Вот поэтому он мой бывший парень.

И он улыбается в ответ, а потом вскидывает голову, пытаясь проследить за моим взглядом.

– Его имя где-то там, рядом с твоим, да?

– Это просто инициалы. – Я пробегаю глазами по участку ствола, где зияет дыра на месте инициалов Джейсона.

– Хочешь, я их соскребу?

Я качаю головой. Мой брат уничтожил бы имя Марка, попроси я его. Он бы даже не потребовал от меня объяснить причину.

– Это хорошее напоминание.

– О чем? – удивляется он.

– О том, что я не могу изменить прошлое. – Я снова порываюсь уйти, но что-то невидимое тянет меня назад, и я встречаю пристальный взгляд Хита. Слова вертятся на языке, и я знаю, что не должна их произносить, но все равно говорю: – Что, если… что, если опять долго не будет дождя?

Он опускает глаза, и я понимаю, что облажалась.