Пламя ада - Кармен Мола

Амалия не впервые пользовалась этим предлогом, чтобы уклониться от романтических поползновений Боады. Его это никогда не смущало, скорее наоборот – Арсенио наслаждался каждым отказом, будто это была часть танца, в котором все фигуры известны наперед и должны быть непременно исполнены. Он отличался от других плантаторов тем, что не придавал большого значения внешнему виду и не был заложником обычаев, крепко укоренившихся в Гаване, как и в любом испанском городе. Леонор легко могла представить его себе среди актеров театра-буфф, гуляющих по ночному Мадриду.

– На самом деле кое-что изменилось, – поправил он Амалию. – В этот раз я приглашаю не только тебя. Меня обещали посетить две сеньоры, прибывшие из Европы. Возможно, ты слышала о мадам Биссон?

При этих словах напускная строгость исчезла с лица Амалии, оно изменилось, как по волшебству. У нее вдруг загорелись глаза, будто Боада положил перед ней на стол вожделенную игрушку. Леонор извинилась и сказала, что ей нужно вернуться к Кандидо, которого она оставила одного уже довольно давно. На самом деле она поняла: нужно оставить Амалию и Арсенио наедине. Впервые после знакомства с Амалией Леонор почувствовала себя лишней.

Кандидо сидел в компании Лойнаса и еще одного юриста. Их разговоры всегда убаюкивали Леонор. Они, как обычно, обсуждали положение острова по отношению к Испании: кто-то считал, что Куба должна остаться независимой, кто-то мечтал о ее присоединении к Соединенным Штатам. В подобных спорах всегда побеждали те, кто ратовал за сохранение связей с короной. Политика в Гаване была сродни густой лаве – она погребла под собой все разговоры о смерти Коллантеса. Постепенно все пришли к мысли, что пожар произошел из-за несчастного случая, возможно, из-за свечи, которой нетрезвый Коллантес случайно поджег занавески. Говорили, что тем вечером он здорово напился на рождественском балу у губернатора. Эта ложь устроила всех.

– Устала? – спросил Кандидо, заметив состояние Леонор.

– Да. Но ты оставайся. Я попрошу Бернардо отвезти меня домой.

У Леонор вошло в привычку запираться в спальне вдвоем с Идалиной и разговаривать с ней до поздней ночи. Леонор обрела в ней ту мать, какой у нее никогда не было. Ее собственная мать не проявляла к ней столько доброты и участия, сколько дарила ей служанка. Идалина искренне интересовалась душевным состоянием Леонор и всегда давала дельные советы, помогавшие унять тревогу.

– Мы можем говорить об этом снова и снова, но результат всегда будет один: Коллантесу лучше там, где он сейчас, – в который раз повторяла Идалина.

– Говорят, он жестоко обходился со своими рабами, но, возможно, у него были проблемы и с властями? Почему никто даже не рассматривает возможность того, что это могло быть убийство?

– Он был не просто зверь, сеньора Леонор. Он выставлял свои зверства напоказ: многие видели, как на рынке «Кристина» он избивал своих рабов до полусмерти. Это никому не нравилось. Ни чернокожим, ни тем, кто желает, чтобы все оставалось по-прежнему. Верхушке общества выгодно делать вид, что на Кубе с рабами обращаются хорошо… Все, что происходит на тростниковых плантациях, там и остается.

Леонор еще ни разу не была на тростниковой плантации. Ей захотелось съездить к Боаде вместе с Амалией, чтобы посмотреть, как работают сахарные заводы, которые приносят столько денег своим владельцам. Однако стоило ей упомянуть об этом, как Идалина неловко заерзала на стуле, будто хотела сказать, что лучше туда не ездить. Когда же Леонор спросила ее об этом, ответ оказался неожиданным.

– Совсем наоборот, сеньора, – сказала Идалина. – Моя дочь… Вы уже знаете, что нас разлучили. Когда она родилась, я работала в поместье «Магнолия», принадлежавшем дону Арсенио Боаде. Едва моей дочери исполнилось пять, он продал меня господину Серре, а ее оставил работать в доме. Ее зовут Росана, она домашняя рабыня, как и я. Иногда она присылает мне письма, в которых рассказывает о своей жизни. Я не умею читать, но на рынке мулат Кристо за реал читает письмо вслух и пишет ответ под диктовку.

Мать и дочь так далеко друг от друга – и в то же время близко, думала Леонор. Идалина не видела Росану больше десяти лет, будто та жила на другом континенте, хотя до нее всего день езды на поезде. Если бы у Леонор была возможность, они бы без колебаний отправились в «Магнолию», чтобы своими глазами увидеть, как там Росана, но на этой неделе у нее начинались репетиции.

Когда Леонор рассказала Кандидо о своих разногласиях с Аквилино Пардиньясом, муж попросил ее не придавать случившемуся большого значения – всем был хорошо известен вспыльчивый нрав писателя, из-за которого он порой вел себя как сумасшедший. Кандидо обещал все исправить.

– Где сеньор Пардиньяс?

Когда Леонор пришла в театр, ее встретил Пабло Пильдайн. Сопровождавший его мужчина представился:

– Ортис Тапиа! – Это был андалузец с сильным акцентом и телосложением тореадора, хотя ему, должно быть, уже минуло шестьдесят. – Вы донья Леонор Морелл, жена дона Кандидо? Приятно познакомиться, вот ваш экзем-пляр пьесы. Ваш персонаж – Бартола. Сеньор Пильдайн сыграет Пелона.

Леонор взглянула на название: «„Цветок тыквы“, пародия на пьесу „Цветок-однодневка“». И подзаголовок: «Меломимическое, трагикомическое, драматически-бурлескное каприччио в одном действии».

– Вот это да! – удивилась Леонор.

– Настоящий вызов для таких амбициозных актеров, как мы, не правда ли? – попытался приободрить ее Пильдайн.

– А как же «Королева-рабыня»?

– Разве Кандидо Серра вам не сказал? – Пильдайн покраснел и нехотя объяснил: – Аквилино Пардиньяс не хотел, чтобы его произведение исполнялось в «таких условиях»… Но мы от этого только в выигрыше! Вот увидите, «Цветок тыквы» сеньора Ортиса Тапиа – первоклассная комическая пьеса.

Ортис Тапиа не хотел говорить о Пардиньясе: по его мнению, тот был слишком высокомерен. Леонор и Пильдайн уселись в кресла на сцене и начали читать текст. По задумке автора, актеры должны были говорить, имитируя андалузский акцент. Леонор сомневалась, что в Гаване его поймут, но, прочитав несколько страниц, поняла: акцент – наименьшая из проблем. Пьеса оказалась совсем не смешной, текст был откровенно плох.

– Нас ждет провал, – сказал Пильдайн, как только они с Леонор остались вдвоем.

Он не желал ее обманывать.

– Вы великолепный актер: неужели вам хочется играть эту ерунду вместо пьесы Пардиньяса?

– Я был великолепным актером, Леонор. Теперь я лишь его тень, разве вы не видите? Я растолстел и часто бываю нетрезв. Ваш муж платит мне из добрых побуждений, с его стороны это скорее благотворительность. Но кто я такой, чтобы отказывать Кандидо Серре? Да, я мог бы напоследок блеснуть на сцене в «Королеве-рабыне», но Пардиньяс слишком упрям… Из-за этого высокомерного писаки