Когда рушатся миры. Проект "Голубой Марбл" - Наталья Томасе

вечные разговоры о двух сторонах любой вещи.

Вот сад при дневном свете — дивный, живой, полный красок и запахов. С ручейками, что звенят как смех. С беседками, где можно укрыться от зноя. С тенью, что дарит прохладу и умиротворение.

И вот — тот же сад, но в сумерках.

Тени сгущаются, пожирая всё вокруг. Высокие сосны превращаются в виселицы, их ветви — в перекладины, на которых качаются ночные призраки. Кажется, что весь сад собрался вокруг него, наблюдая, перешёптываясь, оценивая.

Но если изменить угол взгляда — всё меняется.

Тьма перестаёт быть врагом. Она становится тайной. Пространством, где раскрываются те цветы, что днём скрывают свою красоту. Лотосы, сияющие как инопланетные существа. Звёздные лилии, отражающиеся в глади пруда, будто небесные созвездия, упавшие на землю.

Ночной сад — это не страх.

Это глубина.

Это возможность услышать себя.

А тишина… Тишина была такой густой, что её можно было пить, как воду. Она наполняла грудь, очищала мысли, заставляла смотреть внутрь себя — туда, где Бари давно боялся заглянуть.

У него затрепетало сердце. Он глубоко вдохнул и тихо прошептал:

— Твоё восприятие сада зависит от твоего настроения.

Он сказал это вслух, но на самом деле — себе. Потому что сейчас сад был отражением его души: и свет, и тьма, и страх, и красота, и желание, и боль.

Чтобы заглушить внезапно накатившее желание — то самое, которое он испытывал к Лилис и которое сейчас жгло его изнутри — Бари поднял голову к небу.

Свет и тьма.

Добро и зло.

Созидание и разрушение.

Как можно построить новое, не разрушив старое?

Как можно познать себя, не столкнувшись с собственными пороками?

Как можно быть творцом, не пережив разрушения?

«Сат прав — дуальность во всём. Наш внутренний мир — это сплетение добродетелей и пороков», — наконец решил Бари.

Темнота начала рассеиваться. Слабый луч солнца прорезал ночную мглу, коснувшись края горизонта. И вместе с этим лучом в голове Бари созрело решение.

Мучительное.

Болезненное.

Но мудрое.

Он поднялся на ноги — медленно, будто поднимая на себе тяжесть целой Вселенной. Он больше не мог оставаться прежним. Да и не имел права

[1] Изгнание

19

… Герр стоял перед Бари, низко склонив голову. Он даже не дышал — будто любое движение могло ухудшить его положение. Он ждал решения Главного Конструктора так, как ждут приговора.

Бари начал издалека. Его голос был ровным, почти холодным — и от этого ещё страшнее. Будто он и не злился вовсе. Будто всё происходящее — лишь формальность.

— Когда ты получаешь самое большое удовлетворение? — спросил Бари.

Герр поднял глаза — растерянные, виноватые, честные.

— Самое большое удовлетворение... — он сглотнул. — Физическая близость с Доной.

Бари едва заметно дёрнулся. Словно кто-то ударил его под дых. Он не ожидал услышать это вслух — так просто, так искренне, так… низменно.

Он заставил себя говорить ровно:

— А как же духовность? Ты говоришь о чувственных интересах. А где постижение истины? Где познание мира?

Герр нахмурился, будто не понимал, что от него хотят.

— А разве нельзя через близость достичь духовного единения? — тихо сказал он. — Я не мыслю полного бытия без неё. Мои сны полны её. Все мои мысли возвращаются к ней. Она… всюду. Мне кажется, я знаю о ней всё: как меняется её лицо, когда ей грустно, когда радостно, когда страшно. Я хочу, чтобы она была счастлива. Я хочу делать для неё что-то. Зажигать свет в её глазах. Завоёвывать её сердце снова и снова.

Бари слушал — и не узнавал своё создание. Он не вкладывал в него такого. Это были голые эмоции — сильные, необузданные, не поддающиеся ни какой логики.

«Неужели Лилис действительно создала нового обитателя? — промелькнула у него в голове. — Или эти мысли родились из чувств к Доне?

Бари знал, что влияние женщины на мужчину может быть огромным. Именно поэтому он не хотел создавать женскую особь. Но злой рок сыграл с ним злую шутку. Его переиграла именно женщина.

Его женщина.

Она, чтобы отомстить за ненавистный ей эксперимент, подпитала амбиции и зависть Сата, и это заставило его создать жену для обитателя, копию-двойника Лилис. И это нарушило все планы Бари.

Он поднялся из-за стола. Сцепил руки за спиной. Голос стал твёрдым, как камень:

— Вы не хотели жить в безопасности. Вы нарушили правила. Ну что ж… идите. Я вас не держу.

Герр побледнел. Но молчал.

— За пределами вас ждёт другая жизнь, — продолжил Бари. — Опасная. Грубая. Каждый день будет борьба за выживание. Идите!

Он хмыкнул, но в этом звуке была грусть и разочарование.

— Только не обделайтесь от страха, когда встретите зауропода или левиафана. Они вас, конечно, не сожрут, но вид у них… впечатляющий. Если повезёт — вы их приручите. И будет вам транспорт и пахарь. Идите и докажите мне, что вы равны мне.

Герр молча повернулся и поплёлся к выходу. Плечи его были опущены. Шаги тяжёлые. Он выглядел так, будто нёс на себе весь мир.

Бари вздохнул — тяжело, почти с сожалением…

На следующий день он ждал их у ворот.

Герр и Дона медленно шли, держась за руки. Словно каждый шаг отрывал их от прошлого. На лице Герра была печать скорби — настоящей, глубокой. Он понял, что потерял доверие. Что его намерения, казавшиеся ему светлыми, для другого оказались нарушением. Что добро и зло — не всегда то, чем кажутся.

Он хотел попросить остаться. Но губы его дрогнули, а глаза наполнились слезами.

Дона же, резко дёрнув его за руку, кивнула в сторону ворот и тихо, почти шёпотом, но с железной уверенностью сказала что-то о том, что они справятся сами.

И они, не оглядываясь, ушли.

Герр и Дона уже скрылись за воротами. А Бари всё стоял неподвижно, словно статуя. Он смотрел туда, где ещё мгновение назад были их силуэты, и не мог заставить себя отвернуться. В груди что-то медленно, мучительно ломалось — не кость, не плоть, а что-то куда более важное.

Он потерял не обитателей. Он потерял контроль.

Он потерял веру в собственную непогрешимость.

И самое страшное — он потерял часть себя.

«Я не справился. Мне дали мир — а я не удержал даже двух существ.

Я создал обитателя — и не смог его направить.

Я учил — и меня не услышали.

Я дал им добро — а они выбрали зло.

Или…

Или я просто не понял, что для них было добром?»

Эта