Как они её делили - Диана Рымарь

его слова. Тем обиднее, что каждое из них — правда на данный момент.

Да, я завишу от него финансово.

Да, мне всего восемнадцать. Но разве это делает меня неспособным принимать решения о собственной жизни? О жизни моего ребенка?

Я хочу ответить, тщательно продумываю аргументы, но тут вперед выступает Настя.

Вижу, как она выпрямляет спину, хотя глаза у нее влажные от слез.

— Я ни у кого ничего не прошу. — Ее голос звучит тише обычного, но в нем все равно чувствуется твердость. — И вы, конечно, не должны меня обеспечивать, брать на содержание. Мне уже восемнадцать, и я сама буду нести за себя ответственность. И вообще, мне сейчас лучше уйти.

Мой храбрый воробушек.

Стоит, вся нахохлившаяся, борется за свое право на существование.

В эту секунду мне кажется, что она даже храбрее меня.

Беру ее за руку, чувствую, как она дрожит, и крепче сжимаю пальцы.

Однако слова Насти не производят на отца никакого впечатления.

Он издает короткий смешок.

— И на какие шиши ты будешь жить, Настя? Ты знаешь, сколько стоит вырастить ребенка? Я вот знаю. Троих вырастил, четвертого ращу. А ты молодая девушка без работы и образования, одной тебе не выжить. Кто тебе поможет? Мать твоя уже показала себя во всей красе.

Я вижу, как она вздрагивает от этих слов. Мне хочется заслонить ее от отца, потому что я-то знаю, какой он твердолобый в гневе. Но она снова выступает вперед.

— Мама просто устала после смены в больнице, психанула. Она… — Жалобный голос Насти обрывается.

— Ты хочешь увидеть максимум поддержки, которую можешь ждать от своей матери, Настя? — Отец хмурится и подзывает ее. — Вот посмотри…

Он манит Настю к себе, и я иду вместе с ней, не отпуская ее руки.

Отец протягивает телефон, на экране которого видео с камеры у ворот.

На мокрой от дождя дорожке лежит какая-то сумка — черная с белой каймой. Валяется прямо на тротуаре, небрежно брошенная в грязь. Дождь безжалостно барабанит по ткани. Внутри наверняка все промокло.

— Так понимаю, мать тебе вещички сложила? — спрашивает отец с каким-то мрачным удовлетворением.

Настя замирает, пораженная увиденным.

Ее зрачки расширяются, словно в замедленной съемке, крупные слезы начинают скатываться по щекам.

Она не всхлипывает, не делает резких движений — просто плачет, тихо и безнадежно.

Я чувствую, как что-то обрывается внутри.

Хочется разбить чертов телефон, ударить отца, сделать что-угодно, чтобы стереть это выражение с его лица. Но вместо этого я просто крепче обнимаю Настю.

Мама, стоявшая все это время в стороне, вдруг подает голос:

— Мигран, зачем так жестоко? Хватит!

В ее голосе упрек, но отец лишь отмахивается.

Для него это не жестокость — это правда жизни, как он любит говорить.

Я не могу больше этого выносить. Не могу видеть, как Настя страдает, как отец давит на наши больные места.

Осторожно обнимаю Настю за плечи и увожу из комнаты.

— Пойдем отсюда, — шепчу ей на ухо. — Я все решу. Обязательно! Ты только верь мне, ладно?

Веду ее наверх, в свою комнату.

Прошу Настю:

— Пожалуйста, подожди. Они просто тебя не знают, не догадываются, какая ты хорошая, милая. Когда они тебя узнают, им стыдно будет за те слова. Я скоро вернусь, Настена, жди!

Чуть не насильно усаживаю ее в кресло.

Вылетаю из комнаты, снова спускаюсь к кабинету отца.

Глава 25. Мужское решение

Артур

Я спускаюсь по лестнице. Поворачиваю в сторону кабинета отца, готовясь к новому раунду споров и ругани. Но у самых дверей замираю, словно врос в пол.

Сквозь небольшую щель великолепно слышно, о чем отец с матерью беседуют.

Голоса доносятся четко, каждое слово впивается в мозг как осколок стекла.

— Ульяна, пойми, так будет лучше для них обоих. — Отец говорит устало, но твердо. — Они оба, по сути, дети. Что они могут дать ребенку? Им еще нечего дать…

— Ничего, что ты говоришь об убийстве собственного внука? — Голос матери дрожит от возмущения. — Наше родное существо, ребенок от нашего Артурика…

От слов матери становится тепло на душе, сердце на секунду оттаивает. Она за нас. Она понимает.

Но благостное ощущение тепла мигом растворяется.

— Это еще не ребенок, а маленькая горошина, — отрезает отец холодно, как скальпелем. — И эта горошина сломает нашему сыну жизнь, если мы позволим ей развиваться.

— С чего ты это взял? — не сдается мама.

— Да с того! — Отец грозно рычит, и я представляю, как он сверлит маму взглядом. — Я еще три года назад понял, что из себя представляет семейка Новиковых. Мать — истеричка, больная на голову. Настя, может, сейчас и кажется нормальной, но в будущем будет такая же. Хочешь Артуру в жены долбанутую на всю голову?

Кровь бьет в уши. Никто не смеет так о Насте…

— Да разве ж дети в ответе за родителей? — слабо возражает мама.

— Она уже ведет себя странно! — Отец набирает обороты, голос становится все злее. — Сколько раз наши сыновья из-за нее ссорились? Даже сегодня подрались. И такое будет каждый день… Глотки будут рвать из-за нее. Никакого мира в семье…

Я закрываю глаза, пытаясь не слушать, но слова проникают в голову, как яд.

— А вспомни, как она себя вела! — продолжает отец безжалостно. — Встречалась с Арамом, а в постель легла к Артуру. Гулящая девка, зачем нам такая? Ей предать ничего не стоит! Сегодня одного, завтра другого…

— Мигран, прекрати! — Мама пытается его остановить, но он не слышит.

— Положа руку на сердце, Ульяна, ты веришь, что он будет с этой Настей счастлив? Я — нет. Негодная девка, яблоко раздора между близнецами. Ей нет места в нашей семье. А позволим родить — Артуру покоя до конца жизни не будет, все будет тянуть к этой… Чуть подрастут, найдем им приличных невест, и тогда уж наделают нам внуков…

Дольше не слушаю.

Внутри все горит от переизбытка эмоций.

Я бы вошел в кабинет да поругался с родителями, только вот смысла в этом не вижу.

Разворачиваюсь, чтобы подняться обратно в комнату, и чуть не сбиваю Настю.

Она стоит прямо за мной, бледная как полотно. По лицу читаю — она все слышала. Каждое слово. Губы поджаты, глаза полны такой боли, что хочется выть.

— Я смотрю, ты вообще не умеешь слушаться, да? — резко шиплю на нее, хотя причина тому злость на себя, а не на нее. — Сказал же, в комнате ждать.

Настя моргает, словно не понимает, о чем я.

— Что? — переспрашивает с недоумением.

Черт, она же