Все, что мы не завершили - Ребекка Яррос

городской горизонт Манхэттена ничуть не хуже, и, кроме того, ничто не сравнится с пульсом жизни в самом сердце мира. Здесь мой дом.

Проблема в том, что уже две с лишним недели, с самого возвращения в Нью-Йорк, мои мысли пребывали совсем в другом месте. Вернее, в двух местах попеременно: в Великобритании времен Второй мировой войны и в современном Поплар-Гроув, штат Колорадо, пусть и без нехватки кислорода. Рукопись обрывалась на решающем повороте сюжета, в той самой точке, откуда история могла либо обрушиться в бездну катастрофической боли, либо воспарить из глубин горечи и сомнений к запредельным высотам той самой всепобеждающей любви, которая превращает в романтика даже закоренелого циника.

Обычно в роли угрюмого закоренелого циника выступаю я сам, но тут появилась великолепная Джорджия и отобрала эту роль, а мне пришлось примерять явно нехарактерное для меня амплуа отчаянного романтика. И, черт возьми, эта история требовала отчаянной романтики. Письма Скарлетт и Джеймсона требовали отчаянной романтики. В страшное время, в разгар войны эти двое нашли настоящую любовь. Они не могли друг без друга и задыхались в разлуке, если она длилась дольше нескольких недель. Сомневаюсь, что я хоть раз в жизни был с женщиной дольше нескольких недель. Я очень ценю личное пространство.

Я пробежал десять километров, но ничуть не приблизился к пониманию совершенно бессмысленного, на мой взгляд, требования Джорджии. Как и к пониманию самой Джорджии. Обычно пробежки на свежем воздухе хорошо прочищают мозги, мысли прекрасно укладываются в голове, ключевые моменты сюжета встают на свои места, но сегодня — как и в любой другой день на протяжении этих последних двух с лишним недель — я просто замедлился до нормального шага и в полном разочаровании вырвал наушники из ушей.

— Уф, слава богу. Я думал, ты… собрался… идти на седьмую. А я… я бы не выдержал, — прохрипел запыхавшийся Адам у меня за спиной.

— Она не хочет счастливый финал, — прорычал я и выключил музыку в телефоне.

— Да, ты уже говорил, — ответил Адам, запустив руки в волосы. — На самом деле ты только об этом и твердишь, по сто раз на дню. С тех пор, как вернулся.

— И буду твердить до тех пор, пока оно не уложится у меня в голове.

Мы дошли до скамейки у развилки дорожки и остановились для быстрой растяжки, которой всегда завершали пробежку.

— Прекрасно. Жду с нетерпением, когда ты все закончишь. — Он наклонился, упершись руками в колени, и принялся жадно хватать ртом воздух.

— Я уже говорил: надо бегать со мной почаще, чем раз в неделю.

— А я уже говорил, что ты у меня не единственный писатель. Кстати, когда пришлешь мне часть Стантон? У нас очень жесткие сроки.

— Как только, так сразу. — Я чуть улыбнулся. — Не волнуйся, к дедлайну все будет.

— То есть заставишь ждать целых три месяца? Это бесчеловечно. Ты меня убиваешь. — Адам картинно схватился за сердце.

— Знаю, звучит по-ребячески, но мне хочется посмотреть, сможешь ли ты найти место, где заканчивается текст Скарлетт Стантон и начинается мой. — Я не испытывал такого волнения из-за книги уже года три, и за эти три года у меня вышло шесть книг. Но эта история… я ее чувствовал, а Джорджия связала мне руки. — Кстати, она не права.

— Джорджия?

— Она просто не понимает, в чем состоит фирменный стиль ее прабабушки. Скарлетт Стантон — это гарантированный счастливый финал. Ее читатели ждут непременного «долго и счастливо». Джорджия не писательница. Она этого не понимает, и она не права.

За последние двенадцать лет я четко усвоил простое правило: нельзя обманывать ожидания читателей.

— И ты так уверен в своей правоте, потому что… Ты непогрешим?

Его вопрос прозвучал с явным сарказмом.

— Когда речь идет о построении сюжета — да. Могу без ложной скромности заявить: я охренительно непогрешим. И не надо упоминать о моем непомерно раздутом эго. Я знаю, о чем говорю. Это не хвастовство, а уверенность. — Я улыбнулся и принялся делать растяжку.

— Не хочу подрывать твою уверенность, но будь ты действительно непогрешимым, тебе не понадобился бы редактор. Но я тебе нужен, а значит, ты не такой уж непогрешимый.

Я предпочел проигнорировать эту очевидную истину.

— Ты хотя бы читаешь мои книги, прежде чем предлагать правки. А она даже не хочет выслушать мою идею.

— А у нее есть идеи?

Я растерянно моргнул.

— Ты ее не спросил? — Адам поднял брови. — То есть я был бы рад внести собственные предложения, но раз уж ты мне не показал даже готовую часть…

— Зачем мне ее спрашивать? Я никогда не прошу обратной связи до завершения работы. — Чужое мнение сбивает настрой и мешает процессу, к тому же писательское чутье еще никогда меня не подводило. — Мне самому до сих пор с трудом верится, что я подписал договор, передав право на окончательное утверждение текста человеку, далекому от писательства.

И все же я сделал бы это снова, просто чтобы убедиться, что справлюсь с любой задачей.

— Для человека, у которого было без счета женщин, ты совершенно в них не разбираешься. — Адам покачал головой.

— Я хорошо разбираюсь в женщинах, уж поверь мне на слово. Да и кто бы говорил. У тебя самого было… сколько? Одна женщина за последние десять лет?

— Потому что я на ней женился, дубина. — Он сверкнул обручальным кольцом. — Я говорю не о том, чтобы переспать с половиной прекрасных дам Нью-Йорка. Молоко у меня в холодильнике хранится дольше, чем в среднем длятся твои отношения, и у него даже не успевает выйти срок годности. По-настоящему узнать и понять одну женщину гораздо сложнее, чем очаровать тысячу разных женщин за тысячу ночей. Но и пользы на выходе гораздо больше. — Адам посмотрел на часы. — Мне пора возвращаться в издательство.

Я невольно поморщился от его слов.

— Это неправда. Насчет отношений.

Хотя… да. Мои самые долгие отношения продолжались полгода, практически не нарушали личное пространство обоих участников и распались так же, как начались: при взаимной симпатии и понимании, что мы прекрасно обходимся друг без друга. Я не видел причин эмоционально связывать себя с женщиной, с которой не представлял себе будущего.

— Ладно, давай уточним. Ты совершенно не знаешь и не понимаешь Джорджию Стантон. — Адам ухмыльнулся и наклонился растянуть икроножные мышцы. — Знаешь, это даже забавно: наблюдать, как ты бьешься за благосклонность единственной женщины, которая не падает по умолчанию к твоим ногам.

— Женщины не падают к моим ногам. — Мне просто везет, что те женщины, которые интересуют меня, обычно интересуются мной. — Да и что