Там, где нас нет - Альвин Де Лорени

шевельнулся рядом со мной, перебрался поближе. Осторожно приник ко мне, уткнувшись носом куда-то под ухо. Легко вздохнул, приподнялся на локте и я ощутил его губы, мягкие, любящие, осторожные на своих губах. Лежим! Лежим! Мне сейчас нельзя двигаться!

Омега, ободрённый отсутствием моей реакции (запрета-то ведь не было!), осторожно целуя моё тело, перебрался на шею, плечо, спустился к соску. Чуть прикусил его зубками, прислушался ко мне и продолжил движение вниз. Припав лицом к диафрагме, горячо выдохнул и мягко и нежно перебирая губами испещрённую рубцами кожу, добрался до пупка.

Я не выдержал и конвульсия кашля сотрясла меня — тело отторгало погибшие от демонического воздействия ткани. Вот и ещё один год упал вниз из моих песочных часов жизни…

Погрузившись в себя и не обращая внимания на омегу дотянувшегося до переставшего подавать признаки жизни члена, я, просматривая себя энергетическим зрением и пытаясь собрать телекинезом всю гадость, скопившуюся в лёгких, почти закупорил себе трахею, когда телепортация, выкинув ком мокроты куда-то в лес, позволила вдохнуть такой сладкий воздух.

Джис так и не отпускал Хайнца. Более того, стервец начал двигать мышцами где-то в глубине тела, сжимая и разжимая глубоко вошедший член. При этом сам не двигался вообще. Хайнц, махнувший на себя рукой (эх, будь, что будет!) потянулся губами к омеге. Тот, видя потуги альфы, привстал чуть выше, выпятил плоскую грудь и в губы Шиллера ткнулся крупный, стоящий торчком розовый сосок, окружённый огромной ареолой. Орудуя мягкими губами, альфа затянул сосок в рот и Джис блаженно прикрыл глаза. Хайнц шевельнул поясницей, побуждая омегу двигаться на члене. Возбуждённый член качнулся в разошедшемся анусе и Джис кайфовавший от того, что альфа целует его сосок, открыл глаза и капризно хлопнул его по щеке рукой в чёрной перчатке:

— Мальчик, куда ты торопишься?

Действительно, торопиться некуда — у меня тут ещё Дитрич не кончил.

Лежи. Лежи, хороший мой. Давай полежим немного… Ещё немного… Я придержал возившегося с членом Дитрича. Тот, послушный моему желанию затих, блаженно уткнувшись в подвздошную впадину и вдыхая запах Господина. Что его ждёт, его, что лежит прижавшись ко мне, чьё дыхание едино со мной и тепло общее, и темнота короткой весенней ночи кажется лунным светом, в котором мечутся зелёные звёзды, и звучит горькая музыка неизбежного расставания? Н-да…

Все рано или поздно расстаются… Любящим этот срок отпущен на мгновение. Опустив руку ниже пояса, я погладил Дитрича по лицу; какие у него прекрасные щёки, словно у молоденького мальчика (бля, всё! Какого к херам мальчика!) Девочки же! Два нежных персика; годы пощадили его… Я помню как где-то далеко, не здесь, на Земле, любовался прекрасным лицом милой Леночки, мы жили тогда… где мы жили, менталист ты хренов! В Питере… Академический переулок на Ваське… Точно! Девушке было семнадцать… Мне двенадцать и я был влюблён в неё, именно в эти персиковые щёки и маленькие ушки, открытые высокой причёской…

Привстав на локти, я взглянул туда, где между моих ног лежал Дитрич. Сквозь спутанные волосы влажно блеснули глаза, что следили за моим лицом, отыскивая на нём тень желания.

Пора мне…

Но ещё есть время… У нас оно ещё есть.

Где-то под диафрагмой родилась волна, нет, не та, что накрыла меня до этого. Другая. Горячая волна желания. Откликаясь на неё, заныли в малом тазу растревоженные нервные окончания, давно (теперь уже кажется, что давно) пересечённые ещё в замке искусным ножом хирурга. Я сел и повлёк Дитрича к себе. Подхватил его, как маленького, за подмышки, закидывая его ножки себе за спину, лицом к себе посадил перед собой на пол между широко разведённых ног. Омега замер, ощущая моё сменившееся настроение и предвкушая новую близость со мной.

Я гладил его лицо, проводил пальцами по бровям, касался краешков глаз, лёгкими движениями от носа к ушам проводил по скулам. Откликаясь, Дитрич приник ко мне, закинул вверх, подставляя под ласки лицо, обхватил меня и руками и ногами. Указательным пальцем я зацепил его нижнюю губку, отпустил и она смешно шлепнула. И ещё раз. Ещё. Дитрич смущенно улыбнулся и спрятал заалевшее лицо у меня на груди.

А я, создав возле его так и не выплеснувшейся простаты виброяйцо, запустил его, заставив давно не работавший орган мелко-мелко дрожать и забираться к высотам оргазма. Дитрич едва слышно ахнул, тело его напряглось. Кончики пальчиков обнимавших меня рук дёрнулись в попытке впиться в спину. Но омега вовремя себя одёрнул. Телекинетическое дилдо, осторожно раздвигая радиальные складочки ануса, протискивалось в Дитрича глубже и глубже, заполняя собой все невеликое влагалище нерожавшего омеги. Дошло до конца, потолкалось в ворота матки, повернулось вокруг оси, пошло назад, выворачивая края покрасневшего ануса, вышло на пару пальцев и снова начало погружаться в горячую мокрую глубину, прижимая, придавливая к простате виброяйцо, целеустремлённо тормошащее разгорячённую железу.

Дитрич задохнулся, закусил мгновенно опухшую губу, задышал чаще, а телекинетический поршень ходил и ходил внутри, бесцеремонно расталкивая отекающие от избытка крови органы малого таза. Оргазм стремительно настигал омегу. Дитрич с закушенными губами сидел передо мной на полу, обхватив меня ногами, руками зажимал рот, стараясь не кричать, а я сверху неотрывно смотрел прямо в его заливающиеся слезами глаза, что заволакивались пеленой наслаждения…

Сдавленно пискнув, омега задрожал, ноги, обнимавшие меня, дёрнулись раз, другой, третий. Как загипнотизированный кролик он, ломая пальцы, зажимал губы и смотрел мне в глаза. Членик его, неожиданно напрягшись, дрогнул, из под крайней плоти показалась бледненькая головка и капли горячей спермы оросили мой живот.

Дитрич оторвал взгляд от моих глаз, посмотрел на дело «рук» своих и, пламенея краской стыда, выдавил ломающимся голоском:

— П… прости-те, Господин мой! Простите меня!

И вдруг ещё одна, последняя порция спермы ленивой каплей растеклась по поперечным морщинкам кожи моего подтянутого живота.

— Господин мой! — взвизгнул Дитрич, — Я… я-я не хотел! Оно… само…

— Само…, - выдохнул обессилевший от оргазма омега, снова подняв на меня глаза, покрытые колеблющимся стеклом слёз.

Дитрич поник, осознавая свою неискупимую вину, а я, придерживая и обнимая его руками, телекинезом сдёрнул с роскошной, прямо таки купеческой подушки, наволочку, протёр свой живот и чуть обнажив крохотную головку, осторожно промокнул мягкой тканью уретру похулиганившего члена омеги. (Вот и докатился, Саня, уже члены вытираешь!).

Нетерпеливо оттолкнув от себя тянущегося к другому соску альфу, Джис что есть силы зажал его член влагалищем и начал резко быстро двигаться на коленях Хайнца. Затем мышцы омеги расслабились и здоровенный член свободно начал ходить внутри оме, столь неожиданно возжаждавшего любви капрала городской