Большой босс для Золушки Plus Size - Полли Уайт

Нюра поднимает на него строгий взгляд.

– «Хаматус» не является утвержденной номенклатурной единицей. Рекомендую использовать слово «непроходимый идиот».

– Я был непроходимым идиотом! – тут же исправляется Алексей, бросая на Нюру испуганный взгляд. – И мои комментарии относительно… э-э… баскетбольной команды были безответственны и продемонстрировали низкий уровень культуры!

Он стоит, вытянувшись в струнку, и я не выдерживаю. Мой подбородок дрожит, а потом я прыскаю со смеху. Это не нервы, а искренняя реакция на столь милое извинение.

– Алексей, вы сейчас извиняетесь или составляете служебную записку о списании морального ущерба? – спрашиваю, все еще улыбаясь.

Он растерянно ухмыляется.

– Извиняюсь. Очень. Сергей бы меня прибил, знаете ли…

И тут его лицо меняется. Вся напускная деловитость уходит. Алексей перестает быть «непроходимым идиотом» и становится просто мужчиной, который понимает, что накосячил.

– Слушайте, – протягивет руку с букетом вперед. – Забудьте всю эту ерунду. Я вел себя как последний мудак. И дело не в Сергее. Я сам это понимаю. Вы не заслужили тех гадостей, что я сказал. Вы ему нравитесь. По-настоящему. А я, как дурак, полез в душу с грязными ботинками. – Он вручает мне букет. – Это просто цветы. В знак того, что я прошу прощения. По-человечески.

Беру букет. Пахнет летом и свежестью. Смотрю в виноватые, но теперь честные глаза брата Сибирского и чувствую, как последние остатки обиды тают.

– Спасибо, Алексей, – говорю тихо. – За цветы и за простые слова. Это куда ценнее любой номенклатуры. Я принимаю ваши извинения.

Он выдыхает с таким облегчением, что, кажется, сдувается на два размера.

– Спасибо, – шепчет. – Я… пойду, наверное.

Нюра, не меняясь в лице, делает последнюю пометку в блокноте.

– Протокол извинений закрыт. Основание: достигнута договоренность на неформальном уровне. – И направляется к своему столу.

Алексей кивает мне и поспешно ретируется.

Я захожу в свой кабинет, ставлю скромный букет в скромную вазочку и сажусь в кресло. На душе светло и спокойно. Кажется, даже воздух в офисе становится чище, выветрив всю вчерашнюю грязь и оставив после себя лишь легкий нежный аромат полевых цветов.

Глава 22

Надя

Стою у стола, перебираю лепестки скромных полевых цветов. Эти простые, честные слова подействовали на меня куда сильнее, чем любые пафосные розы.

Дверь бесшумно приоткрывается. В кабинет вплывает Нюра с фирменным подносом. На нем мой утренний круассан, чашка душистого чая и та самая маленькая фарфоровая сахарница, в которой лежат кубики тростникового сахара.

Помощница Сибирского ставит поднос на стол с привычной точностью, но не уходит. Ее пронзительный взгляд, обычно совершенно нечитаемый, сегодня кажется слегка встревоженным.

– Надежда, принесла ваш утренний чай. Сахар, как полагается, – ее голос ровный, но в нем проскальзывает какая-то новая нота. Нюра делает небольшую паузу. – А также приношу вам свои извинения. За вчерашний инцидент с Жанной. Я сообщила ей о вашем визите в СПА. Это была непростительная ошибка.

Замираю.

– Вы… знаете Жанну? – тихо спрашиваю.

– Мы учились в одном классе. Жанна Разянцева была королевой школы. Я – серой мышкой, которая делала за нее уроки. Несмотря на это, она со мной дружила. Потому что даже королеве нужна преданная фрейлина.

Нюра отводит взгляд, и ее голос теряет привычную стальную отточенность, становясь ровным и усталым.

– Она была другой. Амбициозной, но не ядовитой. А вчера она приехала ко мне… плакала. Говорила, что Сергей Александрович «запал на какую-то жирную корову» и что это позор. Умоляла помочь ей: гадить вам, докладывать о каждом вашем шаге.

От слов «жирная корова» у меня замирает сердце, но я вижу, как лицо Нюры искажается от отвращения. Не только к Жанне, но и к самой себе.

– В тот момент я почувствовала себя… использованной и грязной. Отказала. Выгнала ее. Но сам факт того, что я позвонила ей тогда, в офисе, уже является преступлением. Сергей Александрович обо всем узнает. Простите.

И, не дожидаясь ответа, она разворачивается и выходит, оставив меня наедине с остывающим чаем и целым ураганом противоречивых чувств. В голове не укладывается: эта железная леди, опора всего офиса, оказалась такой же уязвимой и запутавшейся. Но ведь ее вины нет…

Сижу, машинально опуская в чашку кубик сахара. Все эти извинения, признания…

И тут дверь снова открывается. На пороге – Сергей. Он стоит, прислонившись к косяку двери, и смотрит на меня с невыносимо нежной ухмылкой.

– Пуговкина, – начинает мягко. – У вас снова такой вид, будто цифры вот-вот начнут танцевать макарену прямо на столе.

Вздрагиваю и пытаюсь улыбнуться, но получается неуверенно. Слишком много всего за последние полчаса.

– Я… просто нужно доделать, – бормочу, глядя на сахарницу.

Сибирский делает шаг вперед, и его голос становится еще тише, почти интимным.

– Знаешь, я только что выглянул в окно. Видишь то кафе напротив? Там открыли летнюю веранду. И у них, по моим данным, есть фисташковое мороженое, которое ты так любишь. Только, чур, сегодня без лангустинов. Я не готов к новым подвигам моей королевы.

Он говорит это с такой обаятельной, немного виноватой ухмылкой, что я не могу сдержать широкую улыбку. Сергей не прячет наши провалы, он превращает их в наши общие шутки. В нашу историю.

– Сергей Александрович, у нас же совещание в… – начинаю я.

Он мягко, но решительно перебивает.

– Я перенес. Самый срочный отчет на столе – это отчет о твоем настроении. И он требует немедленного повышения. Хотя бы на один шарик мороженого. Пойдем? Я обещаю: только мороженое.

В его голосе звучит такая искренняя, почти мальчишеская надежда, что все тревоги этого утра разом тают. Это простое предложение возвращает меня в настоящее.

Я смотрю на Сибирского, на этого могущественного мужчину, который предлагает мне побег в кафе-мороженое, и понимаю, что это именно то, чего мне сейчас больше всего на свете хочется.

– Хорошо, – говорю, и сердце наконец-то начинает биться ровно и радостно. – Только мороженое.

Сергей ведет меня в кафе, и наше движение напоминает какой-то нелепый танец. Он тянется, чтобы галантно придержать передо мной стеклянную дверь, а я в этот момент инстинктивно отступаю, мы сталкиваемся плечами, бормочем одновременное «ой, прости» и в итоге заходим одновременно, чуть не зажав друг друга в дверном проеме.

Господи, какой дурацкий и одновременно смешной спектакль!

Уже внутри, под удивленными взглядами посетителей, я наконец понимаю, что дело не просто в нервах. Это что-то гораздо большее.

Мое сердце стучит не от смущения, а от чего-то теплого, яркого и пугающе настоящего. Оно бьется в унисон с этим легким безумием, что началось в бильярдной.

Неужели это она? Та самая штука, от которой