Большой босс для Золушки Plus Size - Полли Уайт

Лицо Алексея сначала белеет, а затем багровеет от ярости. Он грубо хватает опешившую Жанну за руку и с силой тащит ее к выходу, шипя ей что-то сквозь зубы о «дорогих дурах».

А я сижу, пытаясь перевести дыхание.

Слова Сергея…

«Матерью моих детей». «Моя королева».

Они должны были согреть, обнадежить. Но все, что я слышу – это эхо слов Жанны. «Перегорает». Это последняя капля.

Я вдруг с ужасающей ясностью понимаю: вся эта его забота, ужины, розы, комплименты – это не ко мне. Не к Наде Пуговкиной.

Это часть его игры. Его охота. А я дичь, которую Сибирский пытается поймать и приручить, пока не появилась более достойная добыча.

Та, что соответствует его статусу. Как Жанна.

Мне нужно защищаться. Сейчас. Единственный способ – надеть обратно свою старую, проверенную надежную маску.

Когда невыносимая пара скрывается за дверью, я медленно поднимаюсь. Выпрямляю спину, собираю всю свою волю в кулак и смотрю на Сергея поверх розовых очков.

– Сергей Александрович, – говорю я своим самым строгим голосом. – Благодарю за ужин и… интересную беседу. Если вы не против, я, пожалуй, пойду. Завтра предстоит большая работа. – Намеренно делаю ударение на последних словах, проводя четкую границу. Я – аудитор. Он – директор компании-партнера. Все.

Дарский, словно тень, бесшумно поднимается.

– Позвольте, я вызову такси, Надежда. Вам вряд ли стоит оставаться одной. – Его тон не содержит ни капли сочувствия, лишь холодную практическую логику. И я бесконечно благодарна ему за эту возможность уйти без лишних сцен и унижений.

Но Сергей не сдается. Он резко встает, его стул громко скрипит по полу.

– Я отвезу, – заявляет твердо, его взгляд горит решимостью. Сибирский уже достает ключи из кармана.

Я качаю головой. Мягко, но неоспоримо.

– Нет, Сергей. Спасибо. Не надо. – Намеренно не называю его по отчеству, в моем голосе нет злости или упрека. Лишь усталость, почти мольба. Я смотрю Сибирскому прямо в глаза, позволяя увидеть всю мою уязвимость и боль. – Мне просто нужно… побыть одной. Пожалуйста.

Дарский, не дожидаясь дальнейших споров, делает звонок. Сергей замирает на месте, сжимая ключи в кулаке.

Он видит мою просьбу. И, к его чести, слышит ее. Сибирский не спорит, не давит, не настаивает. Он просто медленно кивает. И в его глазах я читаю не гнев, а досаду и… понимание.

– Хорошо, – тихо говорит он. – Как скажете.

Киваю ему в ответ, пытаясь натянуть на лицо слабую улыбку. Оставляя надежду, которую он, кажется, так жаждет.

– Доброй ночи, Сергей.

Разворачиваюсь и выхожу из ресторана, спиной чувствуя жар его взгляда. Я не оборачиваюсь. Сейчас я не сбежала, как тогда, утром.

На этот раз я отступила с поля боя, сохранив последние остатки достоинства и мудро оставив дверь приоткрытой.

Но почему же тогда на душе так пусто, горько… и так безнадежно холодно?

Глава 19

Надя

Дверь такси захлопывается, отсекая меня от ресторана, от взгляда Сергея и от этого унизительного вечера.

Машина трогается, я прижимаюсь лбом к холодному стеклу, пытаясь остудить пылающие щеки. В горле стоит ком, а глаза предательски наполняются влагой. Отчаянно моргаю, пытаясь сдержать слезы, но одна упрямая капля все же скатывается по щеке.

Внезапно в поле моего зрения появляется белоснежный, идеально отглаженный платок. Держит его Дарский. Он не смотрит на меня, его взгляд устремлен вперед.

– У вас размазалась тушь, – произносит ровным безжизненным голосом. – Это портит впечатление от вашего отчета по сметам.

Я слышу подтекст: «Возьми, дурочка, и не устраивай истерику». С легким всхлипом беру платок. Он пахнет дорогим парфюмом и стерильной чистотой. Решаюсь.

Подношу к носу и с силой сморкаюсь. Звук получается громкий, почти трагикомичный, финальный аккорд моего позора. Сжимаю шелк пальцах.

– Я его постираю и верну, – бормочу, чувствуя, как горит все лицо.

– Не трудитесь, – отрезает Дарский. – Считайте это списанием актива.

Мы едем в полной тишине. Утыкаюсь в стекло, разглядывая размытые огни ночного города. Стыд и обида медленно отступают, сменяясь ледяным оцепенением. В ушах все еще звенит от едких насмешек Алексея и ядовитых улыбок Жанны.

«Матерью моих детей». Слова Сергея должны были согревать, но они лишь обжигают. Потому что я слышу за ними эхо: «Пышка», «Перегорает».

Они все видят. Все мои уродливые жирные комплексы. И Сергей… Боже, он наверняка понял, с какой ненадежной, неуклюжей дурой связался.

– Надежда.

Голос Дарского раздается в тишине салона. Я медленно поворачиваю к нему голову.

– Ваш анализ по малому бизнесу был… не лишён смысла, – произносит он, глядя на темную дорогу. – Но в нём был один любопытный просчёт.

– Какой? – устало хриплю.

– Вы не учли фактор информационного шума. Когда компания выходит на новый рынок, её всегда атакуют советы «экспертов» со стороны. Тех, кто знает рынок по обрывкам чужих успехов и провалов.

Арсений поворачивает ко мне свой ледяной взгляд, и мне кажется, он видит все мои мысли.

– Их данные всегда яркие, громкие… и поверхностные. Опираться на них – верный путь к банкротству. Разумный руководитель всегда сверяет их с внутренней отчётностью. С цифрами, которые он проверил лично. С теми, чью методологию он понимает и чему доверяет. Внешний шум редко бывает полезнее внутреннего сигнала.

Я замираю, мысленно примеряя его слова к Сергею и Жанне.

«Внешний шум…» – это она. Ее ядовитые слова, презрительные взгляды.

«Внутренний сигнал…» – это Сергей. Его ужины, розы, смех над рассыпанным сахаром, его испачканная щека у принтера. Горячая ладонь на моем плече и сталь в голосе, когда он заступился за меня.

– А если боишься, что внутренняя отчётность… ошибочна? – тихо спрашиваю, выдавливая из себя свой главный страх.

Дарский почти незаметно усмехается.

– Риск есть всегда. Но вероятность ошибки в данных, которые вы собирали сами, всегда ниже, чем в тех, что вам навязывают сомнительные третьи лица. Особенно если их мотивы… прозрачны, как эта ночь.

Такси плавно останавливается у моего подъезда. Я уже открываю дверь, но оборачиваюсь, глядя на темное пятно на его уже не совсем безупречной рубашке. Стыд снова накатывает волной.

– Арсений… Я ещё раз хочу извиниться за ваш… э-э-э… невольный абстракционизм, – указываю на пятно. – Я оплачу химчистку, конечно.

Дарский смотрит на пятно, затем на меня. И в его глазах, к моему изумлению, мелькает редкая озорная искра.

– Не стоит. Я рассматриваю это как материальное подтверждение одного из самых… нетривиальных ужинов в моей жизни. Обычно на моих встречах льют только слова. Решительные действия ценятся выше.

На моих губах появляется слабая, но настоящая улыбка.

– Значит, записываем лангустина в «активы»?

– Как минимум в «нематериальные