Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

кухне, залитой солнечным светом. Об мои ноги трется Август. Я сажусь на корточки, заглядываю в разноцветные глаза, провожу по серой шерстке, и он не противится.

– Значит, ты умеешь быть хорошим мальчиком?

Он мурчит, выгибается под моей рукой, и я невольно улыбаюсь. Ненавижу этого кота. И люблю.

– И что это на него нашло?

Я поднимаю голову. Джейн выключает кран и вытирает руки о передник. Она такая красивая, такая молодая, такая здоровая – волосы цвета воронова крыла блестят в лучах солнца, ни одного седого волоска. Я подбегаю к ней и прижимаю к себе со всей силы, на которую способна. Она пахнет ванилью и корицей.

– Я так люблю тебя. Так люблю.

– И я тебя, Флоренс.

– Я не смогла. Не смогла спасти ее.

Она легонько отстраняет меня от себя.

– Ты спасла ее. Ты спасешь ее. – Она проводит по моей щеке, заправляет выбившуюся прядь за ухо. – Ты моя, и я знаю тебя. Вёрстайлы так просто не сдаются.

– Никогда.

Вдруг Август тревожно мяукает и вылетает из дома. Да этот кот выцарапает глаза даже Молли, если она попытается вытащить его на улицу.

– Вернешь его?

Я выбираюсь на крыльцо – Августа и след простыл, а вместо соседних домов передо мной открывается аллея из дубов и вязов, прекрасная в зелени. В солнечных лучах небо и деревья выглядят восхитительными, божественными, святыми. Листва шелестит, приветствуя меня. Молочные облака замедляют бег. Я иду по тропинке и захожу в церковь через черный ход. Дверные петли скрипят. Издали – где-то на грани слышимости – доносится дивный голос женщины, она словно на другом конце мира и в то же время у меня в голове.

Он великолепен. Как ангел, как Бог. Его создали для того, чтобы им любоваться, даже морщины на его лице похожи на произведение искусства – тонкие лучики вокруг глаз, но, когда я подхожу ближе, не замечаю ни одной морщинки. Он молод, одет в белое и светится изнутри, лучится благодатью в этом темном коридоре, стены которого увешаны картинами по библейским сюжетам. Он стоит у своей любимой – «Христос в Гефсиманском саду» Куинджи.

– Именно там, в Гефсиманском саду – любимом месте уединения и отдохновения, Иисус молился об отвращении от него чаши страданий, – говорит он и переводит взгляд с картины на меня. – В словах Гефсиманской молитвы содержится подтверждение того, что Христос имел божественную и человеческую волю.

– Как и ты.

– О нет, Флоренс. Я всего лишь человек. И далеко не такой хороший, как мне хотелось бы.

– Ты никогда не называл меня дочерью.

– Называл. Просто не вслух.

Я беру его за руку, и он отвечает: соединяет мои пальцы со своими. Его ладонь теплая и мягкая. Он мог бы сжать сильнее, но боится меня сломать.

– Ты должен знать. Я считала тебя отцом. Нет… Я считала тебя папой. Твоя смерть принесла мне нестерпимую боль.

– Я знаю, Флоренс. Я знаю.

– Ты счастлив… там?

Его рот расплывается в улыбке.

– Да, Флоренс. И ты тоже будешь счастлива. Я молюсь за тебя.

Вдалеке, где-то между скамьями раздается мяуканье, жалобное и настойчивое.

– Я должна вернуть его… – Но я не двигаюсь с места.

– Иди.

– Я не хочу тебя оставлять.

– И не оставишь. Я всегда с тобой. Был и буду.

Я пересекаю коридор. Оборачиваюсь – папы уже нет. Ищу Августа между рядами, но этот кот не на шутку испытывает мое терпение. Убью его, если найду. И убью, если не найду.

Я хватаюсь за ручку и толкаю тяжелую дверь.

По лицу проносится ветерок. Двор старшей школы Корка. Сид Арго. Его силуэт виднеется вдали, но он ускользает. Я врываюсь в школу, стремлюсь к нему. Здесь тихо и пусто – непривычно тихо, а потом раздается выстрел. Я вздрагиваю.

– Он сейчас в кабинете химии, – говорит Нил.

Он выглядит так же, как и много лет назад: очки в черной роговой оправе, вельветовая рубашка и ремень с большой пряжкой, из-за чего он слегка походит на ковбоя.

– Мне так жаль, Нил…

– Не нужно, Флоренс. Я знал, на что шел.

– В таком случае ты чертов псих.

– Пожалуй.

– Ты самый… ты мой самый любимый учитель.

– Это уже клише, Вёрстайл. – Уголок его рта поднимается. – Придумай что-нибудь новое.

– Ты мой самый любимый муж.

Он делано морщится.

– Я твой единственный муж.

– Кто знает?

Он улыбается. Я так давно не видела улыбки на его лице.

Раздается какой-то грохот. Я оборачиваюсь на звук.

– Что это, Нил?

Но его нет рядом. Я одна. Снова.

В библиотеке пусто: книжные страницы, карандаши, пеналы, рюкзаки и стулья – все разбросано по залу. Тревожный кавардак. Место преступления. Часы остановили ход.

Он сидит за столом с пистолетом своего отца. Glock 26, который забрал десяток жизней и изменил безвозвратно еще тысячи. Я огибаю стол, опираюсь на него, всматриваясь в демонические глаза без зрачков. В воздухе витает металлический запах. Запах крови.

– Застрелишь?

– Какое там. – Он поднимает пистолет и нажимает на курок. Один раз, второй, третий, но ничего не происходит. – Я чертов призрак. Присядешь?

Я сажусь напротив, на то самое место, где когда-то сидел Сид Арго.

– Что с твоей рукой?

– Не с рукой. С пальцем.

– И что с ним?

– Нас разлучили.

– Скучаешь?

– Да, безымянный на левой – он был моим любимчиком.

– Так и знал, что ты ввяжешься в неприятности, Вёрстайл.

– Как и ты.

– Это не неприятности. Я вершу суд. Вершил.

– Ты не имел на это права.

– У меня было это. – Он трясет пистолетом. – С ним я имел право на все.

– Убил бы меня, окажись я здесь в тот день?

– Нет.

– Нет?

– Ты же знаешь, что этот мир не крутится вокруг тебя?

– Да, он крутился вокруг Сида Арго. Мой мир. И ты отнял его у меня.

– Он не был целью.

– Кто же был?

Он тычет дулом в грудь.

– Так и пустил бы пулю в висок.

– Тебе не понять, Вёрстайл. Твоей высоконравственной бунтарской душе. Что ты знаешь о городе? Как быстро голова пошла кругом? Месяц? Два? Я прожил здесь восемнадцать лет, ни дня не живя так, как я того заслуживаю. Этот город – мерзкое, грязное и жестокое место. Я сделал ему одолжение, избавив от мусора.

– Ты убил его, Брэндон! Самого искреннего, доброго и открытого человека в мире. Ты убил его!

– У тебя помутился разум, Вёрстайл. Я уже сказал…

– Он не был целью. Но Синтия тоже не заслужила смерти.

– Да, ее заслужил только я.

– Этого я не говорила. Ты мне нравился, Брэндон. Какая-то твоя