Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

снова на кладбище, но на этот раз здесь никого нет. Брожу в туманном мареве среди надгробий. На мне то же платье, что было прежде, но черное. Я пробегаю глазами по строкам эпитафий. Одна из них такая: «Нелюбимой и нелюбящей сестре. Флоренс Вёрстайл, гори в аду». Земля перед надгробием разверзается, и я проваливаюсь в яму, пытаюсь схватиться, не упасть в пропасть. Ко мне приближается силуэт, я молю о помощи, но он давит мои пальцы каблуком ботинка, и я падаю в бездну. Я обречена падать вечность.

Просыпаюсь, резко открыв глаза. В комнату проникают лучи солнца, и в них мерещатся тонкие белые паутинки. В воздухе пляшут частички пыли. На лбу лежит мокрое полотенце, я убираю его и кладу в глубокую миску, стоящую на прикроватном столике.

Молли входит в спальню и проверят мой лоб, касаясь тыльной стороной ладони.

– У тебя был жар, – объясняет она, – но ничего. Йенс говорит, что на тебя так влияет новая обстановка. Он обработал рану – должно полегчать.

– Он приходил?

– Да. Сегодня утром. Ты не помнишь?

Я теряюсь на миг.

– Сколько времени?

– Уже почти два.

– Почему ты не в женском доме?

– Хелен позволила остаться. Отец ушел в поле. О тебе больше некому позаботиться.

– Это я… я должна заботиться о тебе.

Она умолкает, задумывается о чем-то.

– Я принесу поесть, – говорит наконец она и покидает комнату.

После обеда я снова впадаю в дрему, легкую и приятную. Просыпаюсь от скрипа, но не открываю глаза, прислушиваюсь к размеренным шагам – это не Молли. Он останавливается у окна.

– Благословенный день, Флоренс. Я знаю, что ты не спишь.

Я открываю глаза и обращаю на него взгляд. В лучах солнца он выглядит инородно, инопланетно, неестественно, но вместе с тем все так же устрашающе. Он подходит ближе, садится на край кровати и вытягивает руку.

– Могу я посмотреть?

Я сажусь, опираясь на спинку, и нехотя протягиваю раненую ладонь.

– Где Молли?

– Я позволил ей пойти в женский дом, Хелен хотела ее увидеть. Она знает, что Мэри нельзя оставлять ни на день, иначе нужно знакомиться заново. Тебе это, должно быть, как никому известно.

Он разматывает повязку и обрабатывает рану. Щиплет, но я не подаю виду. Не при нем.

– Она обеспокоена твоим состоянием.

Он отрывает новый лоскут от хлопчатобумажного свертка и забинтовывает руку.

– У меня заражение?

– В ране скопилось немного сукровицы и гноя, но я все убрал. Если регулярно обрабатывать и менять повязку, то все будет в порядке. Приходи ко мне, и все будет в порядке.

Он поднимает голову.

– Как это получилось? Надрез очень широкий.

– Случайно. Я ничего не смыслю в острых предметах.

Удивительно, у него почти нет бровей, точнее, они есть, но волоски светлые, из-за чего сильнее выделяются каре-зеленые глаза. Они затягивают, словно болото, и я отвожу взгляд, чтобы не погрязнуть в нем. Замечаю тканевую сумку у двери.

– Собираетесь за покупками?

Уголки его рта поднимаются, видимо, он оценил мою плоскую оструту.

– В какой-то степени. Я пойду в лес за травами. Тысячелистник и тебе поможет. Настой из него быстрее заживит рану, а прием внутрь окажет противовоспалительное действие. Также тебе не помешает настой чабреца, душицы, валерианы и донника.

– А это зачем?

– Роберт говорит, ты неспокойно спишь. Здоровье ума не менее важно, чем здоровье тела, а подчас и важнее. Несмотря ни на что, я сохраняю свой разум здоровым, в том числе благодаря травам. Не хочешь отправиться со мной? – Он встает с кровати.

– Я не разбираюсь в травах.

– Говорят, я неплохой учитель.

Его губы растянуты в улыбке, но лицо серьезное и бесстрастное, глаза не выдают ни чувств, ни мыслей. У Кеннела похожее мертвецки холодное выражение лица, но иногда маска сползает с него, и я вижу, что там, за стальными глазами, теплится жизнь. За глазами Доктора ничего не рассмотреть. Есть там вообще что-то? Понятно лишь одно: хитростью его не победить, он – ее воплощение.

– Я помню, что вы со мной сделали, – без обиняков говорю я, глупо полагая, что его лицо пойдет трещинами.

– Я хотел, чтобы ты помнила. – Он садится обратно. – Тебе тяжело осознавать, что ты несешь ответственность за сестру?

– Это самая большая радость в моей жизни. И самое большое бремя.

Он кивает.

– В общине более трех сотен людей, и за каждого из них я несу ответственность: за детей и стариков, за мужчин и женщин. На моих плечах колоссальный груз ответственности. Ты представитель внешнего мира, и ты опасна для нас. Неужели ты думала, что я не проверю чистоту твоих помыслов?

– Они чисты. Я сделаю все ради сестры.

– Теперь я это знаю.

– То, что вы сделали… Это нечестно.

– Порой нужно совершить малое зло для большого блага.

– Вы знаете обо мне все, я о вас – ничего.

– Я никогда не скрывался. Спрашивай.

– Чего вы хотите?

– От тебя?

– От общины.

– Я уже получил от общины все, что хотел. Я создал честную и трудолюбивую семью, где каждый заботится о другом, как и обещал много лет назад.

– Но вы хотите запереть их здесь.

– Когда ты приезжала, разве ты видела ограждения вокруг города?

– Вы знаете, что я имею в виду.

– За последние пять лет из Корка не уехала ни одна семья. Они остались не потому, что им некуда идти. Они остались потому, что знают: нигде не будет лучше.

Он отбивает любой вопрос, как профессиональный теннисист. Что бы я ни спросила, он готов, он отобьет его даже с закрытыми глазами, даже с руками, завязанными за спиной.

– Почему вы запрещаете людям покидать Корк?

– Я не запрещаю – советую. Внешний мир нарушает ту гармонию, которую мы достигли за эти годы. Ты не могла не заметить, с твоим приездом покой в городе пошатнулся.

– Люди перешептываются.

– Конечно, ты для них диковинка – как снег в июле. Но они верят моему чутью, а я верю в тебя.

– Почему?

– Я верю во всех людей, пока они не дают повода для обратного. – Он встает и протягивает мне руку: – Пойдем, Флоренс, в комнате такая духота, и ты белее простыни. Тебе необходимо подышать свежим воздухом, погреться на солнце.

Я встаю и одеваюсь. Мое тело болит – на этот раз от долгого лежания.

Доктор молчит, позволяет насладиться звуками леса. Оцепенение? Ступор? Смятение. Я пытаюсь подобрать верное слово, так вот вернее всего – смятение. Лес – своего рода мегаполис, только здесь гудят не машины, а насекомые, поют не вывески магазинов, а птицы. Шелест листвы и хруст веток под