Мне уже не больно - Лили Рокс

чувствовала, как рот сам собой открывается, подчиняясь чужой воле. Это было странное ощущение, как будто я больше не контролировала собственное тело. Я машинально проверила, двигаются ли мои губы — сложила их трубочкой, растянула в подобие улыбки, высунула язык. Челюсть легко двигалась из стороны в сторону, но это все было не мое. Я могла двигаться, но словно изнутри мной управляли чужие силы.

И вдруг я услышала голос. Мой, но не мой одновременно. Он говорил слова, которые я не планировала произносить, сам по себе, без моего участия. Лазарев смотрел на меня, его глаза все шире и шире раскрывались с каждым моим словом. Мне казалось, что они вот-вот выкатятся из его орбит, но не упадут на пол, а повиснут на металлических пружинках, как в каком-то гротескном кошмаре.

Голос же продолжал говорить. Монотонно. Механически. От него исходила холодная, почти автоматическая решимость.

— Солнце это хорошо, луна это иногда хорошо, а иногда плохо. Луна тебя не согреет. А солнце может обжечь. Солнце может предать. Играть с солнцем нельзя. Не играй. Надо ценить. Ты не ценишь солнце. Убийца! Убийца! Убил свет. Убил солнце. Где все твои деньги? Где? Ты не можешь купить свет. Его нельзя купить. Можно только убить!

— Я заберу тебя, Дашенька, — Лазарев качал головой, его голос был мягким, но настойчивым. Его глаза, которые казались вот-вот готовы выкатиться, лишь увлажнились от сдержанных эмоций. — Я помогу тебе.

— Я не хочу, — ответила я, голос был спокойный, но внутри все кипело. — У меня есть солнце и луна. Мы играем вместе. Ты не подходишь для этой игры. Нам хорошо без тебя. Ты сломал свои игрушки. Купи себе новые. Солнце и луну я тебе не отдам.

— Я заберу тебя, — словно на повторе, говорил он снова и снова, будто убеждал не только меня, но и себя.

— Пусть уходит! Он не нужен нам! — гудели портреты на стенах, их голоса становились все громче, заполняя пространство.

Я больше не могла это выносить. Зажала уши руками, чувствуя, как звук прорезает меня насквозь, как острый нож. Я замотала головой, стараясь избавиться от этого гула, и вдруг закричала в ответ:

— Убирайся! Убирайся! Убирайся!

Голоса, шум, все слилось в единый хаос, и в тот момент тьма, как всегда, пришла ко мне на помощь. Спасительная темнота окутала меня, забирая боль и оставляя лишь безмолвие.

Меня это вполне устраивало

Ноябрь и декабрь пролетели незаметно. Я почти не выходила на улицу, да и не тянуло. Снег за окном раздражал — от этого белого простора у меня начинали болеть глаза, словно этот безмолвный холод прокрадывался в меня.

Маша и Авелина Самуиловна все так же приходили читать мне книги, только Маша часто захлопывала книгу на середине, и вместо сюжета начинала рассказывать о своих парнях. За это время их успело смениться трое, и каждая новая история вытесняла предыдущую. Она не вдавалась в подробности прошлых отношений, и меня это вполне устраивало.

Я сразу предупредила ее, что из меня плохой советчик. Поэтому, когда она спрашивала, как поступить с очередным ухажером, чаще всего слышала от меня только «решай сама». Ей не нужны были мои ответы — ей просто хотелось выговориться, и я это понимала. Ее болтливость каким-то странным образом дополняла мое молчание. Маша говорила, я слушала. Мы даже перешли на «ты», и между нами завязалось нечто, похожее на дружбу, хоть и странное по своей сути.

Ангелина стала приходить чаще — каждый выходной. Она всегда выглядела напряженной, часто кусала губы и долго смотрела в окно, избегая прямого разговора. Но мне нечего было ей сказать. Я отворачивалась к стене, гладя пальцами шарф, который был единственным, что удерживало меня на этой стороне реальности.

Ангелина сидела молча, а потом уходила, оставляя на столе апельсины. Я всегда отдавала их Маше. Мне они казались слишком яркими, слишком живыми на фоне всего остального.

Три раза в неделю днем ко мне приходила психолог — пухленькая женщина, похожая на сдобную булочку. Ее крупные родинки на шее и предплечьях напоминали изюм, и я каждый раз ловила себя на мысли, что если ткнуть пальцем в ее молочно-белую кожу, появится ямка, которая медленно исчезнет, как в бабушкином тесте. Она говорила что-то, я отвечала на автомате, но все мое внимание было сосредоточено на этих мыслях о булочках и изюме. Слова теряли смысл, казались далекими, не важными.

Новый год прошел мимо меня, как будто его и не было. В столовой, как говорили, устраивали представление для тех немногих, кто остался на праздники в лечебнице. Маша звала меня, но я отказалась. Мне не хотелось ни шума, ни фальшивого веселья, ни этих «праздничных» улыбок, которые не смогут пробить лед внутри. Маша, бедняжка, оказалась на дежурстве в новогоднюю ночь, и, чтобы хоть как-то скрасить ее, подарила мне маленького пластмассового снеговика. Он светился в темноте голубовато-фиолетовым светом, почти потусторонним. В ответ я нарисовала ей открытку в ретро-стиле. Это был наш тихий, безмолвный обмен — что-то от меня ей, и что-то от нее мне, без лишних слов и ожиданий.

Мой маленький, замкнутый мир, состоящий из четырех человек — двух сиделок, лечащего врача и психолога, был спокойным и уютным, насколько это вообще возможно. Но с приходом весны все начало меняться. Врач все чаще начал говорить о ремиссии, о том, что мне пора возвращаться к нормальной жизни.

«Пора домой», — повторял он это, как мантру. Сначала эти слова казались далекими, почти абсурдными. Но я слушала их уже спокойно, понимая, что не могу просидеть здесь до пенсии. Это было неизбежно. Рано или поздно Лазарев устанет платить за мое пребывание здесь. Все это — бессмысленная трата денег, которая ничего не приносила, кроме иллюзии откупа за то, что нельзя исправить.

Мне казалось, что он продержится до тех пор, пока не ощутит, что его совесть чиста, что он сделал все возможное, чтобы «спасти» меня. Но я знала, что этот момент рано или поздно наступит, и тогда двери лечебницы откроются, выпуская меня обратно в мир, от которого я все это время пряталась.

На свежем весеннем воздухе мысли текли легче. Здесь, за высоким кирпичным забором, скрывающим лечебницу от любопытных глаз, я чувствовала себя свободнее, чем когда-либо у Лазарева. Но чем сильнее ощущение свободы, тем острее становилась боль от неизбежности возвращения к нему.

Последний разговор с Ангелиной расставил все на свои места. Она появилась совершенно неожиданно, идя по аллее в легком синем