Когда вечность была нашей - Шайлин Ганди

— Забыть о том, как я выгляжу? А как я выгляжу?

— Как девушка, которая может разбить мне сердце. Не наоборот.

Проходит секунда.

— Ты издеваешься надо мной?

Не то чтобы я была непривлекательной, мне, вообще-то, нравятся мои широко посаженные голубые глаза и аккуратный кукольный рот. Но я редко ошеломляю людей так, как это делает Кейт, и дружба с ней уж точно не принесла мне изобилия романтических вариантов. Парни почти всегда тянутся сначала к ней, а к её «остаткам» у меня никогда не было никакого интереса.

— Нет. — Майкл хрипло смеётся, почти себе под нос. — Ты из тех девушек, которые оставляют шрамы навсегда. Я это вижу.

То, как он это произносит, задевает меня. Он звучит… как ни странно, довольным этим.

Мой румянец разгорается в полную силу. Я отворачиваюсь, оттаскивая себя от края какого-то сладкого, манящего обрыва, в который не смею прыгнуть.

В любой другой день я бы нырнула туда с головой. Даже сейчас мне хочется так сильно, что больно этого не делать. Но я не могу. Не буду. Патрик. Работа. Греция. Свобода.

Мне нужно держать этого парня на расстоянии вытянутой руки.

Хотя это будет непросто, потому что, какой бы безобидной ни была тема, Майкл всегда уводит разговор куда-то глубже. У него словно нет режима «светской болтовни». Ему искренне интересен мир и то, как он устроен, и у него есть мысли, теории обо всём. И ему нужны мои. Пока мили тают за окнами, он спрашивает о моих самых сокровенных мечтах, о моём писательстве, о том, что бы я сделала, если бы сегодня был мой последний день на земле. А потом внимательно слушает, словно я могу сказать что-то гениальное, и его задача не пропустить этот момент.

— Один день? — повторяю я. Мне даже не нужно думать. — Это легко. Я бы уехала из страны.

— Правда? Почему?

— Потому что я никогда этого не делала.

Его брови взлетают вверх.

— Ты никогда не была в Мексике? Весенние каникулы на Багамах?

— Я даже в Канаде никогда не была. — Я хватаюсь за сиденье, пока он ведёт нас через очередной извилистый поворот. — И это безумие, потому что я мечтала о других странах с детства. Но самое близкое, к чему я могла подойти, это чтение. Потом я начала писать свои собственные истории. В школе я сочиняла такие тревелоги3 обо всех языках, которые якобы слышала, обо всех улицах, по которым будто бы бродила, о новых блюдах, которые «пробовала». Я была одержима тем, чтобы всё это записывать, и всегда задавалась вопросом, совпадёт ли когда-нибудь реальность с мечтой.

Его длинные пальцы отбивают ритм по рулю.

— Поэтому ты и переезжаешь в Грецию? Чтобы проверить?

— Да. Это и… — я замолкаю. Есть ещё одна причина. Скорее, фантазия. Та, о которой я даже Кейт не рассказывала. Но признание сделает меня слишком наивной в собственных глазах, поэтому я делаю вид, что меня больше интересует зелень за окном.

— Что?

— Ничего. Это… ничего.

— Звучит как ложь. — Глаза Майкла прищуриваются. — Дай угадаю. Ты хочешь стать тревел-писателем? Совместить две свои страсти и превратить их в способ зарабатывать?

На мгновение я теряю дар речи. Я просто смотрю на него, пока внутри меня что-то перестраивается.

— Я промахнулся?

— Нет. — Мой голос выходит хрупким, едва слышным. — Но… как ты это сделал?

— Что именно?

— Прочитал мои мысли.

Улыбка, которая почти не сходит с его губ, вспыхивает снова.

— Я их не читал. Я просто внимательно слушал, когда ты говорила. И сложил кусочки.

Я вдыхаю так резко, что нижняя губа подворачивается под зубы. Что бы сейчас ни происходило, я не знаю, как с этим справляться. Кейт и мои родители слушают меня, но стоит мне сказать что-то не то, захотеть не того — и начинаются скептические взгляды.

А у Майкла на лице такое явное принятие, что у меня в глазах щекочет что-то подозрительно похожее на слёзы.

Я прочищаю горло. Дважды. Это всё равно не убирает жжение.

К счастью, дорога снова требует его внимания.

— Единственный мой вопрос… если для тебя так важно уехать из страны, что ты бы потратила на это свой последний день, почему ты не сделала этого раньше? Ты сказала, что самым близким было чтение, значит, что-то тебя удерживало.

Я сглатываю. Мне почти жаль, что он такой проницательный. Мой взгляд падает на колени, пока перед внутренним взором проходят воспоминания — все те вечера, когда мама сидела на диване в гостиной, перебирая старые фотографии и выстраивая горы из салфеток, пропитанных слезами.

Я вспоминаю, как она ждала меня под светом крыльца, если я задерживалась хоть на минуту после комендантского часа. И второй курс колледжа, когда я впервые заговорила о семестре за границей, в Новой Зеландии.

— Ни за что, — сказала она тогда, крутя обручальное кольцо на пальце, как всегда делает, когда нервничает. — Ты разве не помнишь, что случилось с твоим братом? И с Марго? Как ты вообще можешь об этом думать?

Действительно, как.

Я поднимаю глаза. Наши взгляды с Майклом переплетаются.

О боже. Я сейчас всё ему расскажу. Про то, как мой брат Джаспер погиб в другой стране в день моего рождения, и как страх перед чужими местами с тех пор держит нашу семью мёртвой хваткой. Про то, как я прятала свои желания так глубоко, что боюсь однажды забыть их. Про то, что у меня было две лучшие подруги, пока Марго не уехала по обмену в старших классах и не вернулась — окончательно закрепив ужас моих родителей.

Давно похороненные истины поднимаются к горлу, как запертые в клетке животные, изголодавшиеся по свободе, и...

Звонит телефон.

Я запечатываю слова за губами, встряхиваясь. Что я вообще делаю? Я роюсь в сумке и подавляю стон, увидев имя на экране.

Мама. Как символично.

— Алло?

— Мина? — Она произносит моё имя так, будто оно маленькое и хрупкое, она всегда так делает, пока не убедится, что со мной всё в порядке. Я прощаю её за наносекунды, как простила бы любая дочь, у которой есть хоть капля сострадания. — Ты в порядке? Где ты?

— Мам, явсегда в порядке. — Я говорю самым мягким голосом, этот ритуал у нас уже вне времени. — Я еду к Розали.

— О, отлично. Я просто хотела убедиться, что вы нормально выехали. Ты с Кейт?

Я бросаю взгляд на экземпляр рядом со мной. С определённого ракурса он и правда чем-тонапоминает мужскую версию моей лучшей подруги — блондин, подтянутый, ослепительно красивый, настолько, что