Не на ту напали. - Людмила Вовченко

серьёзно.

— Сейчас, — мягко сказала свекровь, — ты ведёшь себя как женщина, у которой от жара помутился рассудок.

— Удобная версия, — заметила Ника. — Её вы уже всем рассказали или только начали?

Муж опёрся ладонями на спинку второго кресла, наклонился вперёд и посмотрел на неё с такой смесью раздражения и недоумения, как будто перед ним заговорила мебель.

— Что с тобой происходит?

Ника перевела на него взгляд и почти лениво сказала:

— Вот уж мне тоже ужасно интересно.

Он был из тех мужчин, которые привыкли нравиться. Она видела это не только по лицу, а по тому, как он держал голову, как стоял, чуть развернув плечи, как бессознательно следил за тем, чтобы выглядеть выигрышно даже в злости. Такие мужчины часто искренне уверены, что их красота — это и есть характер.

Ника ещё раз подумала: Ну да, красавчик. Высокий, тёмный, с глазами как у плохой привычки. И такой же полезный, как дорогая фарфоровая ваза в доме, где течёт крыша.

— Ты должна извиниться перед моей матерью, — сказал он.

Ника подняла брови.

— За что именно? Уточните список, пожалуйста. А то у меня сегодня насыщенный день, боюсь что-нибудь упустить.

— Элеонора!

— Нет, вы правда расскажите. За то, что я назвала вещи своими именами? Или за то, что не умерла достаточно удобно?

Он выпрямился.

Свекровь резко сказала:

— Довольно.

Именно она владела этим домом. Не документами, быть может. Не хозяйством в полном смысле. Но ритмом — да. Воздухом — да. Тем, как здесь люди дышат и замолкают, — безусловно. Ника поняла это окончательно в тот момент, когда её сын тут же осёкся и отошёл на полшага назад. Красивый. Грозный. И при этом до смешного мамин.

Вот так, значит, подумала Ника. Внешне — хозяин. По сути — хорошо одетый мальчик, которого отпустили порычать из-за материнской юбки.

Свекровь опустилась в кресло напротив.

Движение было плавным, сухим, почти королевским. Она положила руки на колени. Пальцы у неё были тонкие, костистые, с простым золотым кольцом и тяжёлым перстнем на мизинце. Такие руки не гладят. Такие руки переставляют людей, как чашки на полке.

— Ты хочешь объяснений, — сказала она. — Хорошо. Ты жена моего сына. Ты живёшь в этом доме. Ты содержишься за счёт этой семьи. И в твоём положении разумная женщина обычно проявляет благодарность, а не дурной характер.

Ника не сразу ответила. Смотрела на неё и думала, что вот таких женщин она знала всегда, в любой эпохе. Меняются ткани, свечи, мебель, названия болезней. Но не меняется определённый тип человеческой породы — женщины, которые превращают своё страдание, свой опыт и свою жадность к контролю в инструмент власти над другими женщинами.

— Благодарность, — повторила Ника. — Это вы сейчас о чём? О крыше над головой? Или о возможности быть избитой в кружевном воротнике?

У мужа снова дёрнулась щека.

Свекровь улыбнулась так холодно, что у Ники внутри даже появилось уважение. Не симпатия, нет. Но уважение к масштабу злобы.

— Вижу, ты чувствуешь себя смелее, чем обычно.

— Да, — честно сказала Ника. — Мне самой непривычно.

На секунду в зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как в камине тихо осыпается зола.

Потом Ника повернулась к Марте.

— Принеси мне чаю.

Марта чуть не подпрыгнула.

Свекровь резко подняла голову.

— Она никуда не пойдёт, пока я не позволю.

Ника спокойно повернула к ней лицо.

— Тогда вы сами мне его принесёте?

Это был удар на ощупь, и попала она точно. Свекровь побелела. Муж шагнул вперёд.

— Ты забываешься окончательно.

— А вы всё повторяете одно и то же, — заметила Ника. — Скажите честно, это семейное? Или вам просто не хватает словарного запаса?

Марта сдавленно кашлянула, уткнувшись в фартук.

Ника не обернулась, но уголки губ у неё дрогнули.

Свекровь произнесла голосом, от которого даже серебряный нож для бумаги на столике будто побледнел:

— Марта. Чай. И закрой за собой дверь.

— Марта останется, — сказала Ника.

— Ты не распоряжаешься в этом доме.

— Правда? А кто тогда я? Жена? Хозяйка? Декоративная тряпка? Хотелось бы ясности.

Марта стояла между ними белая как простыня. Ника увидела, как дрожат у девушки пальцы, и неожиданно для себя почувствовала раздражение уже не только на этих двоих, но и на весь уклад этой комнаты, этого дома, этой эпохи. Всё здесь было построено на дрожащих пальцах тех, кто ниже.

— Иди, — сказала она Марте уже мягче. — И не роняй поднос. Я не хочу, чтобы меня добил не хлор, а фарфор.

Марта моргнула, не поняла половины слов, но уловила тон и почти убежала.

Дверь закрылась.

Теперь они остались втроём.

Ника сложила руки на подлокотниках и медленно перевела взгляд с одного на другого.

— Хорошо. Без свидетелей вам удобнее?

Муж подался вперёд.

— Я не понимаю, чего ты добиваешься.

— А я начинаю понимать, — сказала Ника. — И мне всё меньше нравится.

Свекровь не моргнула.

— Ты намекаешь на что-то конкретное?

— Да. На лестницу.

Тень пробежала по лицу мужа. Совсем лёгкая, но Ника увидела. А ещё увидела, что свекровь не посмотрела на сына. Она не проверяла его реакцию. Значит, либо всё уже обсуждено, либо ей вообще не нужно подтверждение.

— Ты упала, — сказала она.

— Меня толкнули.

— Кто?

— Вот это я как раз пытаюсь выяснить, — ответила Ника. — Пока список короткий. Дом большой, людей мало. Вы оба ведёте себя так, будто моё существование раздражает вас уже не первый день.