Власть и решение - Панайотис Кондилис

той причине, что сама картина мира была скроена с учетом потребностей этого господства. Однако необходимая для жизни специализация заключалась, в свою очередь, в крупномасштабном процессе решения или обособления, в ходе которого не только игнорировались практически иррелевантные части пред-мира, но и даже важные элементы существенно рекомбинировались, будучи включенными в организованную картину мира в более или менее абстрактной форме. Лишь на первый взгляд кажется парадоксальным, что абстракция и обобщение могут привести к специализации и, таким образом, увеличить эффективность; ведь изначальная недостаточность специализации на уровне органов чувств допускала функциональную специализацию только на уровне организованной картины мира, то есть картины мира, сформированной через абстракцию и обобщение. Это легче объяснить на примере элементарного процесса восприятия. Выдержать напор непрекращающегося потока самой разнообразной информации Я (или то, что мы называем этим именем, опять же прибегая к абстракции) способно выдержать лишь при условии, что осознает только то, что имеет значение в каждом конкретном случае; если Я не хочет себя потерять, оно просто не имеет права работать с предлагаемым внешним миром многообразием материала в спокойном и беспристрастном режиме, то есть относиться к внешнему миру так, как если бы все его компоненты были равно желанными кандидатами на вхождение в организованную картину мира. Вот почему подчиненные органы нервной системы «знают» гораздо больше подробностей о внешнем мире, чем само Я. Эти инстанции просто выполняют свои функции, например, осуществляют первое, задающее направление абстрагирование от акцидентального, а еще вырабатывают классификации, которые являются ipso facto[36] обобщениями и сделаны на основе фиксированных критериев. Здесь важно отметить, что основные достижения понятийного мышления, которые могут быть артикулированы в языке, осуществляются уже в процессе восприятия, а именно как деятельность нервной системы. Это не означает их отождествления, но показывает, насколько глубоко укоренен этот параллелизм и, соответственно, насколько оправдана попытка проследить основные черты акта или процесса принятия решения еще на уровне бессознательного, что позволяет выявить антропологически детерминированную неизбежность решения. Подобно тому, как в восприятии предметы могут быть познаны только путем отвлечения от случайного, что удовлетворяет потребность в ориентировании и повышает шансы на выживание, так и в понятийном мышлении идеи и явления уже не обременяют субъект с того самого момента, как они встраиваются в более или менее масштабные смысловые взаимосвязи, абстрагирующиеся от более или менее акцидентального. И в том и в другом случае соответствующая картина мира возникает не как результат всех как бы равнозначимых знаний, а именно на основе того, что признается значимым в каждом конкретном случае.

Элементарный набросок мира, осуществляемый со стороны рода, уже имеет под собой некоторые принципы, лежащие также в основе всякой позднейшей формы мысли, даже самой сложной, и потому определяющие логическую форму всякого решения; здесь важно то, что формирование этих принципов идет рука об руку с формированием субъекта в ходе акта или процесса принятия решения. Так, например, возникновение логического принципа тождества едва ли можно отличить от возникновения фиксированного тождества субъекта, тем более что первое гарантирует необходимую для последнего способность к ориентировке; то же касается и принципа достаточного основания или причинности, который связан, по крайней мере частично, с (возрастающей) способностью субъекта производить определенные действия посредством сознательного использования определенных средств. Развитие мировоззренческого аппарата и параллельная кристаллизация устойчивых ориентиров в ходе обращения с неорганической и органической природой создают первые базовые модели принятия решений и приводят в действие механизм принятия решений. Род передает этот механизм группам и особям, то есть они не наследуют определенное содержание – или не обязательно наследуют, – но наследуют метод – хорошо испытанную и протестированную процедуру. Содержание меняется в зависимости от врага и с разными темпами. Даже на родовом уровне, который по понятным причинам более стабилен, постепенное укрощение коллективного врага, природы, вызывает в этом отношении глубокие изменения; и хотя релевантное всегда отделяется от нерелевантного, однако теперь, в отличие от предыдущей ситуации, релевантным считается уже что-то другое, и в итоге даже приходится в какой-то мере видоизменять весь аппарат мировоззрения. На уровне группы и индивидуума относительно быстрое изменение или даже инверсия расстановки «друг-враг» вызывает соответственно более быстрые последовательные модификации содержания, возникающие в результате процесса принятия решений. Общие же черты последних, будучи рассматриваемыми формально, остаются устойчивыми в силу их первоначальной связи с потребностями самосохранения, являющимися, так сказать, абсолютной константой.

Мифы, религии и идеологии в основном являются коллективными мировоззренческими решениями. Они возможны потому, что определенные конкретные ситуации хорошо подходят для того, чтобы заставить нескольких индивидуумов принять более или менее единообразную перспективу одновременно. Но ви́дение в определенной не меняющейся перспективе как раз равнозначно решению, то есть отделению релевантного от нерелевантного и созданию на основе этого некой картины мира. Эта картина мира представляет собой гарантию (по крайней мере, моральную) более высокого статуса группы по сравнению с другими, особенно враждебными, и таким образом обеспечивает идентичность, способность ориентироваться и (особенно в чрезвычайной ситуации) экзистенциальную интенсивность. Подобно роду в отношении к природе, группа становится специалистом в специально созданном для этого мире, а это, в свою очередь, происходит через масштабные абстракции, расчленения и нарушения объективно существующего, то есть через концентрацию на том, что важно для самосохранения, на дружественном и враждебном, под видом каких бы рационализаций, метаморфоз и маскировок всё это ни происходило.

Примерно такую же ситуацию наблюдаем тогда, когда субъектами решений становятся индивиды. Результат личного решения, данный в любое время как идентичность и базовая установка, венчает короткий или длительный, сознательный или бессознательный поиск прочных ориентиров и гарантий безопасности, которым всегда занята индивидуальная экзистенция. Последние, конечно, не следует понимать в узкоматериальном смысле, так как в некоторых случаях принятое решение может привести даже к смерти, причем прекрасно осознаваемой в качестве возможного итога. В условиях общественной жизни, которая, несмотря на все свои материальные корни, в конечном счете прочно сцементирована благодаря широкому воздействию (экзистенциально релевантных) идей, ориентация и безопасность обеспечиваются тем убеждением, что практикуемый образ жизни или предпринимаемые действия в каждом отдельном случае являются не просто неким воображаемым смыслом в рамках всеобщей осмысленной жизни (с. 67), а именно таким, в котором сто́ит ставить цели (какими бы они ни были) и стремиться к их достижению – неважно, верит ли заинтересованное лицо, что они благословенны Богом или же что они будут способствовать благу Человечества, или просто потому, что оно полагает, будто эти цели гармонично сочетаются со склонностями и желаниями, которые он считает общечеловеческими и естественными. Картина мира, возникающая в результате решения, как раз и призвана поддерживать это убеждение и, таким образом, укреплять уверенность человека в себе; таким образом, своими решениями он создает для