журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №1 1996 г. - Вячеслав Крапивин

Через неделю дядя Сема пишет: „Мысли мои, человека слабого, о себе: что это, конец? лагерь? ссылка? О Женюре — как она будет жить? Ведь она ничего не умеет. Хорошо, что у Раи есть Виктор, но оставят ли его в армии?"

Такова предпоследняя запись в дневнике. Кстати, Виктор, узнав о том, что тесть арестован, немедленно подал на развод. Развели доблестного офицера с дочерью отравителя за пятнадцать минут, хотя она была на четвертом месяце.

Что же произошло за те сто бесконечных дней, которые прошли от декабрьской ночи с кандальным звоном дверных цепочек до апрельского утра, когда Евгения Яковлевна и только что вернувшийся дядя Сема услышали по радио: „...Привлеченные по делу группы врачей арестованы без каких-либо законных оснований... Полностью реабилитированы... из-под стражи освобождены“? (Помню, бабушка, набирая неверной рукой номер дяди Семы, бормотала: „Ну вот, ну вот, умница Лаврентий Павлович, разобрался").

Следователь строил могучее здание заговора, выходящего за пределы происков сионизма и международного империализма. Бессонной ночью пришла ему в голову лихая мысль пристегнуть к еврейским отравителям белоэмигрантов. В деле дяди Семы нашлись связи с Алексеем Хохловым — изменником родины, расстрелянным в 1938 году, бывшим прапорщиком царской гвардии, от которого множество нитей вело — как было со всей очевидностью доказано пятнадцать лет назад — к монархическим слоям эмиграции. Не вызывала сомнений и причастность к этой банде хирурга Шаргородского, вступившего в аморальную связь с вдовой Хохлова. Измученным допросами и мордобоем Шаргородскому и Затуловскому по очереди читали показания друг друга. Илья Борисович не скрыл, что дядя Сема находился в дружеских отношениях с Хохловым. Дядя Сема и сам назвал Хохлова своим другом, причем до того, как увидел протокол допроса Шаргородского, но в память врезалось: Илья дает показания против него. В свою очередь Затуловский подтвердил, что Илья Борисович оказывал помощь Лидии Хохловой и ее малолетнему сыну. Шаргородский и сам показал, что ездил к Хохловой в Нарым и поддерживал ее материально, заявил об этом задолго до того, как ему прочли протокол допроса дяди Семы, но запомнил: Семен выдает следователю их (его, Лиды, самого дяди Семы) личное, сокровенное, не могущее быть предметом грязного рассмотрения этих. В сущности, оба вели себя достойно, хотя и не героически. Впрочем, кто знает, где начинался героизм в Лефортовской тюрьме пятьдесят третьего года. Не оболгать коллег — это героизм?

Они встретились у вдовы одного из тех, кто не вернулся. Не поздоровались. Отвели глаза. И с тех пор не разговаривали до самой смерти дяди Семы. Чего было больше в их молчании — угрызений совести или укора, — сказать трудно. Прости они друг друга, легче было б жить, а дяде Семе и умирать. Умирал он долго. Илья Борисович не зашел ни разу. Есть, правда, два свидетельства какого-то подобия их связи. Во-первых, к Затуловским дважды приходила Лида и приносила лекарство, которое, как выяснилось, доставал Илья Борисович через одного чина министерства иностранных дел, чью жену он блестяще прооперировал. Второе свидетельство — последняя запись в альбомчике с разноцветными страницами, сделанная за три дня до того, как дядя Сема окончательно впал в беспамятство.

„Не помню, — писал дядя Сема, — кто из поэтов сказал, что стихотворение — это ткань, растянутая на остриях отдельных, самых главных слов. И жизнь, в сущности, материя, сотканная вокруг самых близких, самых дорогих людей — только вблизи них она сгущается до осязаемости, обретает ценность, сохраняется в памяти. С этими людьми и прощаешься, когда наступает срок. И, уходя, шлешь им привет, свое прощение и мольбу о прощении. Их хоровод не дает тебе потерять человеческий облик в самую страшную минуту, которая ожидает всех. Рая, Женюра, Алексей, Илья... „Я жду товарища, от Бога в веках дарованного мне".

Теперь уже поздно, а ведь мог бы я подойти к худому старцу в черном костюме — на свадьбе ли, на похоронах — и показать ему последнюю запись в дневнике дяди Семы.

Вот такая история. Да, у Раи после ареста отца и предательства Виктора был выкидыш, она два года пролежала в психушке. Замуж она не вышла. Похоронив дядю Сему, с матерью не осталась, уехала в Одессу. На письма бывшего мужа не отвечала. Работала в глазной больнице, недавно вышла на пенсию. Живет Раиса Семеновна на Пролетарском бульваре у самого моря, на лето пускает курортников.

Александр Бирюков

СЕВЕР. ЛЮБОВЬ. РАБОТА

Глава из жизни Валентина Португалова

Именно так, по свидетельству писателя Виктора Тельпугова, хотел назвать свой роман — о Севере, друзьях-северянах и себе, известный магаданский поэт Валентин Португалов, восьмидесятилетие которого мы отметили бы 1 июля 1993 года. Написать эту книгу Валентин Валентинович не успел, он умер в марте 1969 года, в возрасте 56-ти лет. От романа осталось, по воспоминаниям Тельпугова, навестившего поэта в больнице, только „несколько бегло написанных тетрадных листиков в косую линеечку", прочитать их даже другу Португалов не позволил: „Заготовки, сырье..."

А примерно двумя годами ранее мы случайно встретились с Валентином Валентиновичем у дверей книжного магазина на Кузнецком мосту. Эта встреча на московской земле была не первой — в то время я учился в Доме кино на Высших сценарных курсах, а Валентин Валентинович, зав. кафедрой творчества Высших литературных курсов, подчас присоединялся к группе своих слушателей, приходивших к нам на закрытые просмотры каких-нибудь уж и вовсе замечательных фильмов, о которых было заведомо известно, что в нашем прокате они никогда не появятся.

Так мы встречались время от времени, продолжая знакомство, начатое в Магадане в 1961 году, когда Португалов был частым гостем „Магаданского комсомольца", в котором работали тогда его сравнительно юные приятели по поселку Ягодное, где он еще недавно жил — Володя Новиков, Владилен Кожемякин, Вася Шумков. Знакомство прервалось, когда в 1962 году В. Португалов уехал в Москву — сначала учиться на эти Высшие литературные курсы, а потом остался там же и работать, и возобновилось в 1965-м, когда мы стали встречаться в Доме кино.

А то, что на сей раз, в 1967 (или 66-м?), мы встретились у порога книжного магазина, было тоже вполне закономерно и даже заурядно. Нас в Магадане и сблизил до какой-то степени именно общий интерес к литературе: меня, в числе прочего, подкупала в Португалове (папе Вале, Тин-Тиныче, Валентиныче — это наши к нему обращения тех лет) широкая эрудиция, особенно — в поэзии, в той ее части, которая тогда, в самом