журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №1 1996 г. - Вячеслав Крапивин

пяти колымских лет. Но сохранились и два фрагмента, выполненных и более обстоятельно, и вполне добровольно — воспоминания В. Португалова о встречах, якобы случившихся в те годы.

Первой встрече В. Португалов посвятил очерк „О поэте Василии Князеве", опубликованный в еженедельнике „Литературная Россия" 22 марта 1963 года (№ 12, с. 10—11). Начинается он так: „Двадцать пять лет назад, в марте 1938 года, на двести восьмом километре Колымской трассы в лагерной больнице умер поэт Василий Князев..."

Далее автор очень кратко рассказывает о творческом пути В. Князева после революции, о популярности его стихотворений, одно из которых — „Песня Коммуны" — слушал незадолго до смерти В. И. Ленин: „Никогда, никогда коммунары не станут рабами..."

„Стихи Князева, — писал Португалов, — я знал еще мальчишкой, прочитав их в революционных песенниках и хрестоматиях, а с самим Василием Васильевичем познакомился в сентябре тридцать седьмого года. Мы жили в одном бараке. Нахохленный, неохотно разговаривавший с пожилыми людьми, Князев тянулся к молодежи.

Мы, двадцатилетние, не в силах были понять причины невероятной несправедливости, ворвавшейся в нашу жизнь. И в наши кричащие души падали добрые, мудрые слова Василия Васильевича — дяди Васи, помогая нам оставаться в живых и как-то осмыслить происшедшее с нами. А доброе слово у Василия Васильевича было в запасе всегда. Многие тогдашние мальчишки, а ныне пятидесятилетние мужчины, тепло вспоминают дядю Васю.

Вместе с Князевым я плыл на Колыму на пароходе „Кулу“, вместе с ним был на пересылке в Магадане. Отсюда наши пути разошлись: Князева отправили на Атку, а меня — на 455-й километр, на кирпичный завод. Но примерно с середины декабря мне частенько приходилось ездить с кирпичного завода на Атку, сопровождать и разгружать машины с кирпичом. На Атке каждый раз я улучал минутку и забегал навестить дядю Васю, который в это время работал сторожем в автогараже. Его обязанностью было открывать и закрывать огромные тяжелые гаражные ворота, когда въезжали и выезжали автомобили. Но и эта по тем временам „легкая" работа была не под силу больному Василию Васильевичу. В середине марта он слег и больше не встал. Лагерный „лепила“ (лекарский помощник, фельдшер) Алексей Лутохин, который проводил дядю Васю в последний путь, рассказывал мне, что в полубреду Василий Васильевич говорил, что он птица и ему хочется пролететь над всей Россией и посмотреть, что там делается... как живут люди... он очень любил людей, дядя Вася, и верил в них...

Красный Звонарь — Василий Князев — отдал свою жизнь Революции, жил ее радостями и горестями. Стихи и песни Князева вошли в историю Советской России, в историю советской литературы и никогда не будут нами забыты".

Далее Португалов приводил собственное стихотворение, посвященное памяти Василия Князева. 

Дядя Вася

Зорька-огневиха занялася

Над тайгой, над белыми лесами...

Помирал на Атке дядя Вася,

Старичок с колючими усами.

Помирал он в лагерной больнице.

Вздрагивал. Рукою трогал шею...

Все ему хотелось, словно птице,

Пролететь над Родиной своею.

Он лежал тихонько и не охал,

Только жажда старика томила...

А в ногах сидел Лутохин Леха,

Знаменитый лагерный „лепила".

Стыли окна, серые от грязи.

Был барак больничный сердцу тесен.

Помирал поэт Василий Князев,

Не допев своих последних песен.

Только веки старчески моргали,

Только губы старые шептали:

„Нас не сломит нужда,

Не согнет нас беда,

Рок капризный не властен над нами:

Никогда, никогда,

Никогда, никогда

Коммунары- не будут рабами!"

И замолкли старческие губы —

Кончился поэт Василий Князев...

...Над могилой не рыдали трубы,

С плачем люди не кидались наземь.

Только Леха, лагерный „лепила ,

Выпил триста грамм денатурата,

И его всю ночь в падучей било

От ненужной жалости треклятой.

И рассвет,

Пролившись как вода,

Видел:

Леха пьяными губами

Все шептал:

„Никогда...

Никогда...

Никогда...

Никогда...

Коммунары

Не будут рабами..."

Видимо — и сегодня это видно особенно отчетливо — можно по-разному относиться к этому стихотворению.

Можно, отмечая его художественные достоинства, приветствовать как попытку в то, еще достаточно скованное идеологическими постулатами, время рассказать о некогда творившемся в стране беззаконии и его очевидной жертве, попутно посетовав, как нелегко было автору очерка преодолеть все еще неустраненный тогда запрет на тему репрессий (обратите внимание, как не прямо, через деталь, понятную читателю, В. Португалов объясняет свое и В. Князева попадание на Колыму), и назвать автора в числе пионеров „лагерной" темы в тогдашней советской печати — потому как, а сколько было у него предшественников? Раз, два, три — и все, кажется?

Можно отметить и очевидную ангажированность поэта, попенять на отчетливо педалируемый им пафос прославления — несмотря ни на что — в том дьяковско-шелестовском духе — немеркнущих ценностей. На совершенно искусственную драматизацию в стихотворении „Дядя Вася" поведения того же лекпома Лехи, профессионального „помощника смерти" — с чего бы это ему, действительно, так расчувствоваться из-за гибели какого-то, пусть и знаменитого, зека (а мало ли их, знаменитых, было тогда на Колыме?) в то время, как мерли они весьма часто?

Но... и тот, и другой подходы к данной публикации будут в одинаковой степени неверны, поскольку в ее основе лежит несомненная неправда. Василий Васильевич Князев, „старичок с колючими усами", действительно был доставлен на Колыму в конце октября 1937 года, его довезли в ноябре того же года до поселка Атка и здесь, из-за резкого ухудшения состояния здоровья, отставили от этапа. Через шесть дней, 10 ноября, В. В. Князев, как свидетельствует знакомившийся с материалами его „дела заключенного" Лазарь Полонский, скончался, и В. Португалов никак не мог с ним встречаться, начиная „ с середины декабря", а посему...

И вот тут приходится считать достоинства стихотворения В. Португалова, да и очерка его, уже совсем по другой шкале. И тогда оказывается, что все эти встречи-невстречи — простецкая придумка под несуществующий юбилей — 25 лет в марте 1963 года, который должен быть отмечен крепким, но и все равно — „датским" стихотворением. То есть, ложь была сознательно заложена в основу этой публикации, дабы ее, публикацию, гарантировать. А то, что ложь эта