журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №1 1996 г. - Вячеслав Крапивин

все равно, что живую свинью палить: вони и визгу много, а толку никакого. Мы тогда написали несколько раздраженных статей по этому поводу — все доказывали, что фантастика всячески достойна внимания литературоведов. Однако эти статьи напечатать не удалось..."

Но это уже — другие люди, другие книги, другая Антология.

В 1934 году в издательстве „Биомедгиз" вышла удивительная монография В.К.Грегори „Эволюция лица от рыбы до человека".

На прелестной вклейке, открывающей книгу, как ветка диковинного дерева, простиралась кривая с изображениями странных морд, приведших в итоге к человеческому лицу — тупая девонская акула, бессмысленная ганоидная рыба, нижнекаменноугольный эогиринус, пермская сеймурия, весьма лукавая на вид, жестокий триасовый иктидопсис, меловой ископаемый опоссум, лемуровидный примат пропитекус, современная обезьяна Старого света, питекантроп, обезьяночеловек с Явы, замечательно описанный в повести Н.Н.Плавилыцикова, и, наконец, римский атлет — привлекательный малый с несколько ироничным выражением на чуть поджатых губах. Наверное, он догадывался, что под него подкапываются. Наверное, он догадывался, что в СССР вот-вот выведут Нового человека, лик которого воссияет над всем этим звериным рядом. Наверное, он догадывался, что партийные вожди всерьез озабочены выведением такого человека. Догадывался, догадывался он о том, что скоро не он, а Новый человек замкнет эту долгую и весьма не прямую ветвь эволюции!

„Где вы видели прогресс без шока, без горечи, без унижения? Без тех, кто уходит далеко вперед, и тех кто остается позади?.. Шесть НТР, две технологические контрреволюции, два кризиса... Поневоле начнешь эволюционировать..." (А. и Б.Стругацкие).

Эволюция, к счастью, не зависела от партийных вождей. Лик человеческий, истинное человеческое лицо формируется, к счастью, не Ждановым и не Сусловым.

Эх, Булгаков, если бы ты что-нибудь понимал...

1986-1994

Валерий Генкин

ДНЕВНИК ДОКТОРА ЗАТУЛОВСКОГО

Он всегда напоминал мне взъерошенную ворону, даже когда в голубой полосатой тенниске, портфель у правого, бугристая авоська у левого колена, пинал дачную калитку. Дядя Сема. Семен Михайлович Затуловский. Но спросите меня, как он пинал эту калитку в лето пятьдесят второго и как протискивался в нее следующим, пятьдесят третьего года, летом. Та же тенниска, те же батоны поперек сетки, но вся взъерошенность другого знака — униженная и опасливая. Войдет — и шмыг на свою половину. Терраса у нас была общая, комнаты — разные. Я с бабушкой жил в большой, дядя Сема с Евгенией Яковлевной — в маленькой, куда попадали через нас.

В то, довредительское, лето дядя Сема запомнился мне неистовым говоруном и остроумцем. Сидя за общим воскресным столом, накрываемым обычно в саду между двумя корявыми яблонями, он много и не слишком опрятно ест под хохоток и рассуждения с обязательным привлечением библейских цитат и богов греко-римского пантеона. Евгения Яковлевна сидит рядом, в глазах — снисходительное обожание. Мама и бабушка привычно внимают этому словесному фонтану, а хозяин дачи, блестящий и только что отсидевший — всего лишь за взятки — адвокат, сам привыкший покорять слушателей, уныло протискивает анекдоты в редкие паузы дяди Семиной речи — обсосать крылышко, отхлебнуть глоток пива. Как я любил эти застолья! Кое-что запоминал, чтобы щегольнуть перед приятелем или девочкой. А пару раз, к маминому ужасу, сам пытался сказать что-нибудь, на мой-взгляд, уместное. Помню, тонким, напряженным голосом я сделал эпатирующее заявление, что Некрасов не умел считать. За столом грянула тишина. Дядя Сема склонил набок птичью голову. Дрожа от нетерпения, я поделился своим открытием:

— У него ошибка! У него в „Кому на Руси жить хорошо" мужиков семь и деревень семь, а из мужиков двое — братья, братья Губины, — тараторил я, — они братья, они вместе жили, в одной деревне, поэтому мужиков-то семь, а деревень не больше шести...

Дядя Сема взглянул на меня отрешенно, отодвинул тарелку. Я еще не понимал глубины своего позора. Адвокат решился было на вылазку.

— Наблюдательный ребенок, ха-ха. Вундеркинд. Вот, кстати, спрашивают одного мальчика: „Левочка, ты умеешь играть на скрипке?" А он отвечает...

Тихий, но звучный голос дяди Семы перекрыл ответ Левочки:

Когда из мрака заблужденья

Горячим словом убежденья

Я душу падшую извлек,

И, вся полна глубокой муки,

Ты прокляла, ломая руки,

Тебя опутавший порок...

Дальше шло что-то о женщине, рыдающей о своем беспутном прошлом. Все слушали, затаив дыханье.

Верь: я внимал не без участья,

Я жадно каждый звук ловил....

Я понял все, дитя несчастья!

Я все простил и все забыл.

При этих слова дядя Сема посмотрел на Евгению Яковлевну, и на неподвижном ее лице выступил румянец.

 Грустя напрасно и бесплодно,

Не пригревай змеи в груди

И в дом мой смело и свободно

Хозяйкой полною войди!

Семен Михайлович скомкал салфетку и потянулся к нарзану.

— Деревень ему показалось много! Женя, это все, что он нашел у Некрасова.

Евгения Яковлевна сочувственно положила монументальную руку на плечо мужа.

Это лето, помню, прошло под знаком Некрасова. Оказалось, дядя Сема боготворил его со времен своей социал-демократической то ли бундовской юности, даже с гимназического детства — в гимназию, по семейному преданию, его втиснули вне процентной нормы по ходатайству растроганного либерала-инспектора, умилившегося страстью, с которой тощий рыжий Шимон Затуловский читал на приемном экзамене: „Сбирается с силами русский народ и учится быть гражданином". Теперь дядя Сема обращал меня в свою веру. Разгрузив авоську и облачившись в дачный мундир — сатиновые шаровары, сетчатая майка и сандалеты на босу ногу — он, если я не успевал спрятаться, уводил меня в крохотный лесок, примыкавший к участку со стороны, противоположной поселковой улице, и читал наизусть своего кумира, читал километрами. Сейчас вспоминаю, что грустные шедевры Некрасова — „Еду ли ночью...", „Что ты жадно глядишь на дорогу" — не очень меня трогали. Дядя Сема злился. „Тургенева это стихотворение с ума сводило, Чернышевскому показалось прекраснейшей, слышишь ты, олух, прекраснейшей из русских лирических пьес, а ты плечами пожимаешь! “И все-таки, в конце концов, он пронял меня. Пронял этими маленькими зарифмованными рассказиками, всегда трагическими, где вдруг из распевной словесной вязи вылезет и острым гвоздем втемяшится в память четкий, чеканный афоризм. „Умер, Касьяновна, умер, сердешная, умер и в землю зарыт". С тех пор ведь не читал Некрасова. Кого только ни перечитывал, Некрасова — никогда. „У бурмистра Власа бабушка Ненила починить