Красные ночи - Генрик Цибульский

партизан, с которыми уже раньше хотели установить контакт. При этом оказалось, что посланцы к ним вообще не добрались; стрельба на кладбище разразилась гораздо раньше времени. Поэтому «власовцы» не знали, кто приближается к деревне. Они были почти уверены, что это немецкая погоня. В этом убеждении их ещё больше укрепили бандеровцы, которые понимали, что власовцы не разбираются в местных отношениях и расстановке сил.

На повозки погрузили добытую добычу и раненых. Командиры приказали собрать оба отряда. После проверки личного состава отправились в обратный путь.

Издалека, из-за построек и заборов, за ними следили взгляды жителей деревни, которая до этого дня имела печальную славу одного из очагов украинского фашизма.

Наступало прохладное, сырое утро. Тяжёлые, землистые тучи, зависшие почти над верхушками деревьев, снова предвещали дождь.

Раненые узбеки стонали и кряхтели на повозках, безжалостно трясущихся по лесным кочкам. Каминский подошёл к одному из них, раненому в живот и голову.

«Что с тобой?» — спросил он.

«Воды... воды...»

«Воды нет. Доедем до деревни, тогда получишь...»

Узбек прищурил глаза, облизнул губы языком, а потом, не открывая глаз, спросил:

«Ты поляк?»

«Поляк.»

«Вот вы хорошо воюете! Вы воинственный народ!»

До полудня обе группы приблизились к Пшебраже. В окрестностях Винцентовки советские партизаны отделились от нас и направились в сторону Германовки вместе с группой власовцев, которая должна была пополнить советские отряды.

Снова с энтузиазмом встретило нас Пшебраже, и снова радость победы затмила смерть молодого партизана Губалы, храброго парня, которого все полюбили. Такова была цена победы. За жизнь других платили собственной смертью. Однако это были жестокие времена, когда смерть человека, пусть даже самого отважного, тонула в этой великой суматохе, как капля в море.

Журавичи

2 ноября 1943 года. Наступил полдень. Из школы, превращённой в часовню, только что высыпалась толпа людей, чтобы отправиться процессией на местное кладбище, когда над лесом появился немецкий самолёт. Он летел на высоте всего нескольких десятков метров.

Здесь, в бараках и земляных укрытиях Пшебраже, прозябали несколько тысяч беженцев.

Мы с тревогой наблюдали, как самолёт начал описывать круги, когда вдруг от его корпуса оторвались несколько тёмных продолговатых предметов.

Через несколько секунд воздух сотрясли мощные взрывы. Над лесом закружились обломки деревьев, ветвей и потоки земли. Самолёт развернулся и снова сбросил вниз новую порцию бомб.

Собравшиеся перед часовней люди разбежались во все стороны. Укрываясь за зданиями и деревьями, они наблюдали за бомбардировкой беззащитных людей.

Избавившись от боезапаса, немецкий лётчик улетел в сторону Ровно.

Через несколько минут я оказался на месте бомбардировки. Результаты налёта оказались трагическими: пять человек погибли, более десятка получили ранения. Многие импровизированные бараки разлетелись под ударами бомб, как детские игрушки.

Эта неожиданная потеря стала болезненным предупреждением. Это был уже второй налёт немецких самолётов за всю историю самообороны Пшебраже. На этот раз результаты оказались ещё более трагическими. Мы не знали цели этих воздушных «операций».

Возможно, позиция Пшебраже начинала раздражать немцев, а возможно, эти операции были нужны для того, чтобы кто-то из местного командования мог похвастаться в сообщении «уничтожением отряда советских партизан».

Достаточно того, что визиты незваных гостей создавали новую, дополнительную опасность. Наши возможности защиты от немецкой авиации были, разумеется, ничтожны. Мы могли лишь принять некоторые половинчатые меры.

Мы запретили, например, людям собираться большими группами на открытых площадках лагеря. Новые бараки теперь строились в наименее заметных местах и маскировались ветвями.

Осенняя непогода и примитивные жилищные условия приводили к тому, что каждый день у нас в лагере было несколько или более десятка больных. При такой плотности населения любая эпидемия могла бы опустошить лагерь. Не располагая надлежащими санитарными и лечебными средствами, мы были бы тогда беспомощны. Поэтому следовало уделить особое внимание профилактике, предотвращению массовых заболеваний.

Самые тяжёлые случаи наши врачи лечили на месте, в доме больного. Но это не устраняло опасности заражения остальных домочадцев.

Поэтому мы решили изолировать всех больных.

Выбор пал на лесничий домик Юзефины, где до этого размещалась четвёртая рота. В двух огромных комнатах этого домика, спрятанного среди лесов, вдали от лагерной суматохи, у пациентов были бы превосходные условия для лечения.

Так и возникла наша лагерная больничка. Через несколько дней после решения командования мы разместили в Юзефине первых пациентов. Заботами о госпитале занялись два отважных человека: фельдшер Блажейчик, остававшийся на своём посту с самого начала обороны, и укрывавшийся в Пшебраже доктор Юзеф Богданский, который самоотверженно работал до последних мгновений своей жизни (он стал жертвой тифа, разразившегося в Пшебраже зимой 1944 года). Административный и санитарный персонал был отобран из числа девушек Пшебраже.

Больница была открыта, но четвёртая рота, выселенная из лесничества, осталась без крова над головой. Необходимо было немедленно приступить к строительству казарм.

Строительных материалов хватало. В окрестных деревнях, покинутых населением, древесины было в избытке.

В течение трёх следующих недель работа кипела от рассвета до ночи. Через месяц два мощных здания были готовы принять партизан. Все работы выполняли сами солдаты. Они свозили древесину, возводили первые каркасы, накрывали их крышей, обустраивали внутренние помещения.

Надежды на скорое приближение фронта не оправдались. Нас ждала долгая зимняя изоляция. Нужно было позаботиться о тысячах мелочей, которые могли оказаться необходимыми для выживания в этот трудный период.

Самым насущным вопросом было жильё. Тысячи людей по-прежнему жили в убогих бараках, в хижинах или просто под открытым небом. Осенние дожди настойчиво напоминали, что уже самое время подумать о новых, лучших и более прочных помещениях.

Строительство казарменного корпуса четвёртой роты

Хуже всего обстоятельства складывались у тех, кто ютился в лесу. Меня охватывал ужас, когда я смотрел на истощённых, грязных и оборванных детей с впавшими щеками, грустными и не по годам серьёзными глазами.

В летние месяцы, занятые борьбой за жизнь, мы не имели времени интересоваться условиями жизни беженцев. Тогда речь шла только о выживании.

Теперь, когда я присмотрелся ко всему этому вблизи, я был потрясён. Как же мне было жаль самых беззащитных жертв фашистских банд — детей Пшебраже! Они страдали вместе со взрослыми, разделяли с ними судьбу трагических потерпевших, спасшихся от погрома, но подверженных всем лишениям войны. Дети стали теперь для нас проблемой номер один. Каждому из них требовалось хотя бы немного мяса, молока, овощей, а именно этого в лагере не хватало.

Однажды я послал за Дрзевецким.

«Ты, наверное, был в лесу, в бараках», — начал я, — «и видел, как живут люди. Что ты об этом думаешь?»