Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

знаменитая Елизавета Волконская, которая преподавала дипломатам и будущим актерам в Школе-студии МХАТ манеры. Я потом с ней хорошо познакомилась, вот у нее лицо абсолютно Мишеля – как двойники.

Мишель был помешан на своем роде. Я допытывалась: «Неужели вы никогда не жалели о возвращении?» – «Нет, никогда!» С утра до ночи он сидел в Ленинской библиотеке, написал несколько книг про Волконских. Его часто приглашали в Сибирь, в Иркутский музей декабристов, где буквально носили на руках как прямого потомка декабристов. И он был счастлив. Мне всегда говорил: «Галочка, вы не знаете, что такое быть человеком второго сорта». Мишель ведь не принимал гражданство тех стран, в которых оказывался. Та часть эмиграции, которая не принимала гражданство, находилась в жутких условиях.

Андрей рассказывал о том, как они пересекали границу. Все стоят у вагонов и рыдают – русская земля. Старики какие-то, он мне всех называл – князь такой-то, князь такой-то, все рыдают. Вдруг один из этих стариков восклицает: «Смотрите, в России уже охотничий сезон начался!» И все еще больше зарыдали. А это бежали пограничники с овчарками. Потом, когда кого-то из знакомых арестовывали, Мишель повторял: «В России уже охотничий сезон начался».

Они приехали в Гродно, и самое потрясающее, что в это же самое время в Гродно работала в театре моя мама, и я тоже была с ней. Но мы понятия не имели, что прибыл какой-то поезд. Их сразу поместили в концлагерь, оставшийся от немцев, сказав, что другого места нет. В первый же день провели шмон. А приехали ведь сливки интеллигенции, они везли с собой библиотеки, где каждая книга, в зависимости от происхождения автора, на своем языке. Книги отобрали, свалили на главной площади в кучу и сожгли. Андрей сказал, что в ту минуту у него сознание перевернулось. Он сам не хотел уезжать, за три дня до отъезда убежал из дома. Прятался. Ему тогда было четырнадцать-пятнадцать лет. И вся полиция Парижа его ловила. В последний день нашли и запихнули в поезд.

После того как книги сожгли, стали спрашивать – кто куда хочет. И все хотели, конечно, ближе к своим родным местам, к имениям. Посылали наоборот. Вы говорили: «Хочу к северу», – а посылали на юг. Мишеля с семьей отправили в деревню под Тамбовом. Самое потрясающее, что рядом находилось их огромное имение. Коммуняки не знали, значит.

У Волконских имений было много, и там тоже оказалось… Вся округа прослышала, что приехали князья. Вдруг является глубокий старик, какой-то управляющий имением, вволакивает в комнату огромный сундук и падает на колени со словами: «Я вас ждал всю жизнь, хранил ваши вещи – теперь могу умереть». Сундук открыли, а там ничего ценного – какие-то бумаги ненужные. Потрясающе, что человек всю жизнь хранил хозяйский сундук, ждал, был уверен, что они вернутся.

– А как они оказались в Москве?

– Из Тамбова сначала Андрей нелегально приехал. Как-то ему это удалось. Пришел в консерваторию, показал свои работы, его приняли. Но в начале третьего курса отчислили, потому что начал писать атональную музыку. Его друга Никиту Кривошеина – тот тоже вернулся из Франции с родителями – арестовали. А за Андреем следили. Даже когда мы с ним поженилась, за нами еще два года ездила машина. Думали, что у Андрея нервная система не выдержит, ведь это был настоящий психологический террор: мы идем медленно – и машина замедляет ход, мы ускоряемся – и автомобиль прибавляет скорость. Хренников и Шостакович ходили в ЦК, просили, чтобы Андрея оставили в покое, уверяли, что он надежда нашего музыкального искусства.

– Его отец, Мишель, так и не пожалел о своем возвращении?

– Нет, не пожалел. Но умер трагически. Я вам все это рассказывала для того, чтобы, как говорил Шкловский, закольцевать сюжет. Виктор Борисович считал, что у всех гениальных романов сюжет закольцованный.

Это был 1961 год. Мишель, возвращаясь домой из Ленинской библиотеки, увидел в троллейбусе свою невесту – ту самую, которую оставил в Петербурге в 1919 году. Из эмиграции он писал ей письма, но ответа не получал. Тогда Мишель решил, что девушки, которая была тоже благородного происхождения, нет в живых. И вдруг спустя сорок лет он встречает ее в троллейбусе и моментально узнает, старуху. Видно, любил ее всю жизнь. И она его узнала. Оказалось, никогда не вышла замуж, очень долго его ждала, не думала, что он ее бросит. Мишель вернулся домой, и у него случился инсульт, после которого он очень быстро умер, буквально через несколько дней.

Перед смертью успел обо всем сказать жене. Отношения у них с Кирой Георгиевной были очень вежливые, но лишенные всякой нежности. Я привыкла, что в семье муж с женой друг друга обнимают, целуют – у Волконских такого не было.

– Андрей дружил с родителями?

– Нет. Он никогда им не простил возвращения. И чуть что – всегда орал: «Вы меня привезли, так молчите». У родителей к нему тоже была масса претензий. Например, они уже обедают, а мы с ним только встаем, у нас завтрак. Мишель говорит: «Ты хочешь жить на Западе, а сам на Западе под забором пропадешь, потому что встаешь в 12 часов». Андрей тут же заводился, хотя отца любил. Он потом все-таки уехал в Париж. Женился фиктивным браком на еврейке, евреев тогда начали выпускать. Вместе они доехали до Вены и там расстались. Андрей поехал в Париж, а она – в Израиль.

Андрей действительно мыслями всегда возвращался на Запад. Я помню, как-то ночью, когда мы уже легли, вдруг говорит: «А если я поеду за границу, ты со мной поедешь?» Представляете, за окном конец 1950-х годов, никто не думал, что советская власть кончится. И я, воспитанная Паустовским, – Родина превыше всего – сказала: «Никогда!» Он, как безумный, вскочил с постели, встал в патетическую позу и закричал: «Ты меняешь любовь к живому человеку на абстрактное слово “Родина”!» Или как-то летом в Тарусе. Едем на моторке, я вижу, Андрей такой счастливый, и я, дура, – не надо было – восклицаю: «Смотри, какой красивый берег!» Он тогда останавливает эту лодку, смотрит на меня с ненавистью и говорит: «Ты меня своими березками не привяжешь к России».

– В Париже с нуля все начинал?

– Конечно, ведь у него там ничего не было. Об Андрее мне рассказывал потом наш ближайший друг – Олег Прокофьев, сын Сергея Прокофьева, который тоже эмигрировал. Когда мы с Володей, моим мужем, стали каждый год бывать в Париже, всегда накануне писали Олегу, и он сразу приезжал из