журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №1 1996 г. - Вячеслав Крапивин

и Минц догадался о том, что все подарки из будущего — не более как фикция. Они получили от нас то, что хотели, и не пожелали делиться с прошлым слишком передовыми для него технологиями. Ясный исторический эгоизм, можно сказать цинизм, столь свойственный любой развитой цивилизации. Но почему я, со всем моим житейским и космическим опытом, при всем моем незаурядном уме так и не смог догадаться, что же надо от нас будущему? В чем беда нашего времени? Мы — время неопределенности. Мы не знаем, от чего избавились и не знаем, к какому берегу пристать. Даже не исключено, что к берегу, от которого мы отплыли, нас тянет еще сильнее, чем в открытое бурное море. Мы и в будущее отправлялись, клюнув на привычное название шоп-туризм, что значит — можно обарахлиться. А чем обарахляться, мы и не знали, не думали об этом. И решали -проблемы по мере их поступления. Подкинули нам девиц, взяли девиц и стали придумывать — к какой койке их приспособить. Пожертвовали нам слона, взяли слона. Даже с будущим мы общаемся на авось. Так заслуживаем ли мы снисхождения? Ведь даже я, человек в принципе честный и бескорыстный, так и не удосужился проверить, что хранится в шариках и мячиках, полученных в будущем; Я откладывал эту процедуру, якобы боясь, что там окажется слон и крокодил и он повредит мне мебель и обстановку, хотя никто не мешал мне выйти для испытаний во двор. На самом-то деле я боялся неожиданности. Я боялся получить девушку или женщину средних лет, в которую я влюблюсь или которая влюбится в меня, я боялся получить какие-нибудь роковые яйца или нечто невообразимое, что принесет нашей планете чесотку или кариес. Но почему я должен ждать чесотку от собственных внуков? Ведь летала надо мной на рынке родственница, ведь вошел в комиссию мой правнук! Зачем он станет делать нам гадости? Гадостей он не сделает, но и помогать не будет. Мы, русские люди, предками только гордимся.

Удалов задумался глубоко и, как всегда, не во время. Пока он витал в облаках, погибла и Галочка — чего и следовало ожидать. Затем из-за окна донеслись крики и те, кто были ближе к окну и смогли выглянуть наружу, сообщили, что даже могучий слон превратился в серую шкуру. И ребятишки начали резать шкуру и растаскивать по домам, но тут, как Удалов узнал потом, из-за угла выскочили люди в черных чулках на рожах и унесли шкуру слона в свой танк, который таился в кустах.

Ну что ж, вздохнул Удалов, стараясь не слушать страшных криков и причитаний толпы. Он решил увести рыдающего Мишу Стендаля, который только что потерял счастье и смысл жизни.

Он сделал шаг к корреспонденту и даже протянул руку, но сказать ничего не успел.

— О, боже! — раздался чей-то возглас.

Но возгласом не остановишь неизбежности.

Миша Стендаль начал съеживаться, уменьшаться и через несколько секунд обнаружилось, что Удалов смотрит на лежащий возле его ног вполне приличный черный костюм, рубашку, галстук. Десантники из окружения президента уже прибежали с лопаткой и ванной-носилками для переноски сильно кровоточащих тел. На эти носилки они положили одежду Миши, Гаврилова и бритого жениха — из чего следует догадаться, что пока Удалов глазел на гибель Миши Стендаля, остальные женихи тоже исчезли.

— Это выше моего понимания, — сказал Удалов. — Куда выше.

Вокруг выли, кричали и ругались родственники. Требовали прокурора и намеревались жаловаться в газету.

Удалов же пробился к Минцу, который как раз кончил снимать свой фильм. Он засунул камеру в сумку, что висела на плече и пошел к президенту, который тоже закончил съемки и отступал, пробиваясь сквозь толпу к выходу. Путь ему прокладывали могучие десантники с носилками-ваннами, в которых было на удивление мало жидкости — лишь одежда да пустые оболочки бывших молодоженов.

А когда все вышли на улицу, то Удалов увидел, что теперь и оболочки постепенно начали исчезать, словно испарялись. И хоть президент приказал взять на анализ одежду погибших, ясно было, что он не надеется и этим поживиться ради науки.

— Пленку отдашь? — спросил президент, когда они уже стояли на свободе под августовским, одновременно жгучим и прохладным солнцем.

— Сам сначала просмотрю, — сказал Минц.

— Только копий не снимать, — приказал президент.

— Ты думаешь, что все забудется?

— И скоро, — ответил президент.

Он снял черный лохматый парик и вытер им потное лицо.

— Мы, русские, ленивы и нелюбопытны, как сказал наш славный поэт.

— А как же матери? — вмешался Удалов. — Друзья, родственники! Я так наивно поверил кладбищенскому сторожу, что они не желают нам зла...

— Никто не желает нам зла! — крикнул Минц. — Неужели ты ничего не понял?

— Я понял, что произошло убийство! — громко возразил Удалов.

— Тише, тише, — постарался успокоить друзей президент Академии. Голос его звучал глухо, потому что он стаскивал через голову цыганскую юбку. — Трагедия — тоже понятие субъективное. Минцу кажется, что трагедии нет, а Удалову кажется, что трагедия есть. Я же, как истинный ученый и государственный деятель, рассуждаю над тем, как компенсировать результаты трагедии. То есть примирить ваши несовместимые точки зрения — трагедия была и ее не было. Вам понятен ход моих мыслей?

— И что же ты намерен для этого сделать, Толя? — спросил Минц.

— Уехать. Ты прав, Лев, ты прав, — согласился президент, — я просто уеду отсюда и увезу с собой тайну.

— Значит, ты поверил, что заговора против нас не было? Что это попытка разрешить их собственные проблемы?..

— Если они для этого могли убить наших парней, — не выдержал Удалов, — значит, они наши враги!

— Погодите, Удалов! — рассердился президент. — Дайте мне уехать.

— От ответственности?

— Минц, уведи этого маньяка!

— Уведу, если ты поклянешься мне, что никто в городе не пострадает.

— Я не буду проводить конфискаций, — усмехнулся президент. — И ты знаешь, почему!

И Удалов с горечью догадался — почему. Да потому, что никаких предметов и покупок из будущего уже нет, не существует, они растворились в воздухе.

— И ты не боишься, что в нас вживили жучки, что нас отравили вирусом шпионажа? — Минц ехидно усмехался.

— Не нужны ваши души и головы, никому вы не нужны, паршивые гуслярцы! — закричал президент, как человек, глубоко разочарованный в собеседнике, а, может быть,