Общество копирования - Вальтер Беньямин

Между решениями властей и девушками вообще много общего». Самое замечательное из этих качеств – готовность отдаться чему угодно, подобно застенчивым девушкам, которых К. встречает в «Замке» и «Испытании», девушкам, которые предаются распутству что в лоне своей семьи, что в постели. Он сталкивается с ними на каждом шагу; остальное доставляет ему не больше хлопот, чем покорение буфетчицы. «Они обнялись, ее маленькое тело горело в руках К.; в бессознательном состоянии, которым К. постоянно, но безрезультатно пытался овладеть, они прокатились по полу, с грохотом ударились о дверь Кламма, а затем лежали в маленьких лужицах пива и прочего сора. Проходили часы… в течение которых у К. постоянно возникало ощущение, что он заблудился или что он забрел дальше, чем кто-либо когда-либо забредал, в место, где даже воздух не имеет ничего общего с его родным воздухом, где все эти странности могут задушить, но это место настолько безумно очаровательно, что невозможно ничего поделать, кроме как идти дальше, теряя себя еще больше». Об этом странном месте мы еще расскажем. Примечательно, что эти похожие на проституток женщины никогда не бывают красивыми. Напротив, красота появляется в мире Кафки только в самых неожиданных местах – например, среди обвиняемых. «Это, конечно, странное явление, как бы естественный закон… Не может быть, чтобы вина делала их привлекательными… и не может быть, чтобы справедливое наказание делало их привлекательными в ожидании… так что, вероятно, сами обвинения, выдвинутые против них, как-то в них проявляются».

Из романа «Процесс» видно, что эти расследования обычно безнадежны для обвиняемых – безнадежны даже тогда, когда у них есть надежда на оправдание. Возможно, именно эта безнадежность и открывает в них красоту – и это единственные существа у Кафки, к которым проявляется такое благосклонное отношение. По крайней мере, эта догадка хорошо перекликается с высказыванием самого Кафки, донесенным до нас Максом Бродом. «Я помню, – пишет Брод, – разговор с Кафкой, который начался с современной Европы и упадка человечества. „Мы – нигилистические мысли, самоубийственные мысли, которые приходят в голову Богу“, – сказал тогда Кафка. Поначалу это напомнило мне о гностическом взгляде на жизнь: Бог был демиургом зла, а мироздание – его грехопадением. „О нет, – сказал Кафка, – наш мир – это всего лишь дурной каприз Бога, его неудачный день“. „Значит, есть надежда за пределами этой, ве́домой нам ипостаси мира“. Он улыбнулся. „О, надежды много, бесконечно много – но не для нас“». Эти слова служат мостиком к тем крайне странным персонажам Кафки, единственным, кто вырвался из семейного круга и для кого может существовать надежда. Это не животные, даже не гибриды или воображаемые существа, такие как кошкоягненок или Одрадек; все они по-прежнему живут в орбите семьи. Неслучайно Грегор Замза просыпается насекомым именно в родительском доме, а не где-нибудь еще, и что своеобразное животное, наполовину котенок, наполовину ягненок, оказывается наследством, доставшимся от отца; Одрадек – тоже забота отца семейства. Однако «помощники» находятся за пределами этого круга.

Эти помощники принадлежат к разряду персонажей, которые проходят через все творчество Кафки. В их плеяду входят самоуверенный человек, разоблаченный в «Созерцании»; студент, появляющийся ночью на балконе в качестве соседа Карла Россмана; дураки из города где-то на юге, которые никогда не устают. Сумрак, в котором они существуют, напоминает о переменном освещении, в котором появляются персонажи малой прозы Роберта Вальзера, автора романа «Помощник», который Кафка очень любил. В индийской мифологии встречаются гандхарвы, небесные создания, существа в незавершенном состоянии. Помощники Кафки – именно такие: не являясь ни своими, ни чужим ни для одной из групп других персонажей, они – вестники, прислуживающие остальным. Кафка говорит нам, что они похожи на Варнаву, а он – вестник. Они еще не полностью освободились из лона природы, поэтому и «…устроились в углу на полу на двух старых женских юбках». Они стремились «…занимать как можно меньше места. Для этого они постоянно проводили различные эксперименты, складывали руки и ноги, прижимались друг к другу; в темноте в их углу можно было разглядеть лишь один большой клубок». Именно для них и им подобных, неуклюжих и неумелых, еще есть надежда.

Однако то, что в облике посланников почти нежно оттенено их легкомысленной суетой, легло на всякую иную живую тварь непомерной и непреложной тяжестью закона. Ни у кого нет устойчивого положения в мире и прочного, не подлежащего подмене очертания. Нет ни одного существа, которое бы не поднималось и не падало, которое бы не обменивалось качествами со своим врагом или соседом, которое бы не осталось незрелым, даже исчерпав свой срок, которое бы не было глубоко истощено еще только в начале своего долгого существования. Говорить о каком-либо порядке или иерархии здесь невозможно. Даже мир мифа, о котором мы думаем в данном контексте, несравненно моложе мира Кафки, которому миф сулил искупление. Но если мы и можем быть уверены в чем-то одном, так это в следующем: Кафка не поддался искушению. Одиссей современности, он «не позволил им даже коснуться своего взыскующего далей взгляда», «сирены буквально померкли перед лицом его решимости, и именно тогда, когда он был им ближе всего, он меньше всего о них помнил». Среди предков Кафки в древнем мире помимо евреев и китайцев, с которыми мы познакомимся позже, следует вспомнить и этого грека. Одиссей, в конце концов, стоит на границе между мифом и сказкой. Ум и хитрость внесли в мифы свои уловки, могущество мифа уже перестает казаться непобедимым. Сказка, по сути, и есть предание о победе над мифом. Кафка, когда принимался рассказывать, сочинял сказки для диалектиков. Он вплетал в них маленькие хитрости, а потом использовал их как доказательство того, что «порой заведомо негодные, даже детские уловки способны принести спасение». Этими словами он начинает свой рассказ «Молчание сирен». Сирены у Кафки молчаливы; у них есть «еще более страшное оружие, чем их пение… их молчание». Именно это они и применили против Одиссея. Но он, как говорит Кафка, «был такой хитрец, такой лис, что даже богиня судьбы не смогла разглядеть, что у него за душой. Возможно, он и вправду, хотя разум человеческий отказывается это понимать, заметил, что сирены молчат, и, значит, только для виду, в угоду им и богам, повел себя так», как повествует предание, «прикрываясь этой детской уловкой как своего рода щитом».

Сирены Кафки молчат. Возможно, потому, что для Кафки музыка и пение – это выражение или, по крайней мере, залог спасения, залог надежды, которая приходит к нам из того промежуточного мира – одновременно незавершенного и