Общество копирования - Вальтер Беньямин

решительный подход к ее временным данным. Взгляд, направленный только на ближайшее, в лучшем случае может воспринять лишь диалектический подъем и спад в правоустанавливающей и правоподдерживающей формах насилия. Закон колебания заключается в том, что всякое правоподдерживающее насилие в своей диахронии косвенно ослабляет правоустанавливающее насилие, которое в нем представлено, подавляя враждебное контрнасилие. (В ходе этой работы уже указывалось на некоторые симптомы этого.) Это продолжается до тех пор, пока либо новые силы, либо те, что были подавлены ранее, не одержат победу над прежним правоустанавливающим насилием и не установят новое право, которому, в свою очередь, суждено прийти в упадок. На разрыве этого цикла, поддерживаемого мифическими формами закона, на отмене права вместе с формами насилия, от которых оно так же зависит, как они зависят от него, наконец, на упразднении государственной власти основывается новая историческая эпоха. Если в нынешнюю эпоху господство мифа время от времени нарушается, то грядущая эпоха не настолько невообразимо далека, чтобы полагать, что атака на закон была бы совершенно бесполезной. Если же насилию гарантировано его существование и по ту сторону права в чистой и непосредственной форме, то тем самым доказано, что революционное насилие является возможным, и показано, как оно возможно и какое имя человек должен дать высшей манифестации чистого насилия. Однако менее возможным и менее срочным для человечества является решение вопроса о том, когда чистое насилие было в конкретных случаях реализовано. Ибо только мифическое, а не божественное насилие можно с уверенностью распознать как таковое, если только оно не имеет несравнимых последствий, поскольку искупительная сила насилия людям не очевидна. Все вечные формы, которые миф когда-то скрестил с правом, снова открыты для божественного насилия. В праведных войнах оно может являть себя точно так же, как в божественном суде толпы над преступником. Но все мифическое, правоустанавливающее насилие, которое мы можем назвать распорядительным, пагубно. Пагубно и то правоподдерживающее, управляющее насилие, которое ему служит. Божественное насилие, которое является знаком и печатью, но никогда не средством священной кары, можно назвать властвующим.

Примечания

1. Можно скорее усомниться в том, не слишком ли мало содержит это известное требование, то есть в том, допустимо ли использовать или позволять использовать себя или другого в каком-либо отношении в качестве средства. Для такого сомнения можно привести очень веские основания.

2. Unger, E. Politik und Metaphysik. Berlin, 1921. S. 8.

3. См., однако: Unger. Ebd., S. 18 ff.

4. Sorel, Réflexions sur la violence. Ve édition. Paris, 1919. P. 250.

5. Ebd., S. 265, 195, 249, 200.

6. Cohen, H. Ethik des reinen Willens. 2. Auflage. Berlin, 1907. S. 362[16].

7. Hiller, K. Anti-Kain. Ein Nachwort […]. В ежегоднике: Das Ziel. Jahrbucher für geistige Politik. Hrsg. von Kurt Hiller. Bd., München, 1919. S. 25.

Некоторые размышления о Кафке[17]

Творчество Кафки – это эллипс с далеко отстоящими друг от друга точками, которые определяются, с одной стороны, мистическим опытом (в частности, опытом традиции), а с другой – опытом современного жителя большого города. Говоря об опыте жителя большого города, я имею в виду разные вещи. С одной стороны, я думаю о современном горожанине, который знает, что зависит от огромного механизма чиновничества, функционирование которого регулируется властями, остающимися не вполне постижимыми даже для исполнительных органов, не говоря уже о людях, с которыми они имеют дело. (Известно, что один из смысловых слоев романов Кафки, особенно «Процесса», содержит именно это.) Когда я говорю о современном жителе большого города, я подразумеваю и очевидцев сегодняшней физики. Если прочесть следующий отрывок из книги А. С. Эддингтона «О природе физического мира», то кажется, будто бы слышишь Кафку.

«Я стою перед дверью, намереваясь войти в свою комнату. Это довольно сложное предприятие. Во-первых, мне надо преодолеть сопротивление атмосферы, которая давит на каждый квадратный сантиметр моего тела с силой в один килограмм. Далее, мне нужно попытаться поставить ногу на половицу, которая, как известно, мчится вокруг Солнца со скоростью 30 километров в секунду; опоздай я на долю секунды – и половица улетит от меня на несколько миль. И этот вот трюк я к тому же должен произвести, повиснув на шарообразной планете головой вниз – точнее, головой упираясь куда-то вовне, в некое пространство, овеваемое эфирным ветром, который бог весть с какой скоростью пронизывает каждую пору моего тела. Кроме того, половица вовсе не являет собой прочную субстанцию. Встать на нее – все равно что ступить в рой мух. А не провалюсь ли я? Нет, ибо когда я войду в этот рой, одна из мух столкнется со мной и даст мне толчок наверх; я снова начну проваливаться, но тут меня подбросит новая, и так далее. То есть я в принципе могу надеяться, что в результате более или менее постоянно буду находиться на одной высоте. Если же, однако, мне не повезет и я все же провалюсь сквозь пол или меня подбросит так сильно, что я взлечу до потолка, то это несчастье будет вовсе не нарушением законов природы, а просто чрезвычайным и маловероятным стечением неблагоприятных случайностей. (…)

Воистину, легче верблюду пройти в игольное ушко, нежели физику перешагнуть порог своей комнаты. А если уж это ворота сарая или колокольни, то и подавно с его стороны было бы разумней посчитать себя самым заурядным человеком и просто входить наудачу, а не ждать, покуда разрешатся все трудности, какие сопряжены с безупречным – с научной точки зрения – заходом в помещение»[18].

Я не знаю ни одного примера из литературы, в котором бы в той же степени проступал почерк Кафки. Без всяких усилий можно было бы подобрать почти к каждой строчке этой апории[19] физика фразы из прозаических произведений Кафки, и многое указывает на то, что при этом изрядное количество самых непонятных фраз оказалось бы вполне уместно. Поэтому если заявлять – как я только что сказал, – что существовало огромное напряжение между теми переживаниями Кафки, которые соотносятся с современной физикой, и его мистическими переживаниями, это будет лишь половиной правды. На самом деле и в самом буквальном смысле слова потрясающее и безумное в Кафке то, что этот новейший мир опыта он почерпнул именно в этой мистической традиции. Разумеется, это не могло произойти без разрушительных процессов (о которых мы еще поговорим) внутри самой этой традиции. Короче говоря, очевидно, что для того, чтобы человек (по имени Франц Кафка) столкнулся с той нашей реальностью, которая теоретически реализует себя, например, в современной физике,