Общество копирования - Вальтер Беньямин

ни слова, всю группу словно парализовало. Шувалкин снова подошел ближе и участливо спросил, почему господа так расстроены. В этот момент он обратил внимание на подписи. На одном документе за другим было выведено: Шувалкин… Шувалкин… Шувалкин…

Эта история – словно герольд, предвосхитивший творения Кафки за двести лет до их создания. Загадка, в ней сокрытая, – это загадка, типичная для Кафки. Мир кабинетов и канцелярий, затхлых, обшарпанных, темных комнат – это мир Кафки. Услужливый Шувалкин, который ко всему относится легко и в конце концов остается с пустыми руками, – это кафкианский персонаж. Князь Потемкин, опустившийся, сонный и неопрятный, в отдаленной, недоступной для посторонних комнате, – предок тех носителей власти в произведениях Кафки, которые живут на чердаках в обличии судей или в замке в обличии секретарей; как бы высоко они ни стояли, они всегда падшие или опустившиеся люди, хотя даже самые низкие и ничтожные из них, привратники и дряхлые чиновники, могут внезапно и поразительно проявиться в полноте своей власти. Почему они беспрерывно дремлют? Может быть, они наследники атлантов, которые держат земной шар на своих плечах? Возможно, именно поэтому у каждого из них головы опущены «так низко на грудь, что почти не видно глаз», как у смотрителя замка на портрете или как у Кламма, когда он один. Но дело не в земном шаре, который они удерживают, просто даже самые обыденные вещи имеют свой вес. «Изнеможение как у гладиатора после боя, а всех дел-то – побелить угол в канцелярской приемной!» Дьердь Лукач однажды сказал, что для того, чтобы сделать приличный стол в наши дни, человек должен обладать архитектурным гением Микеланджело. Если Лукач мыслит эпохами, то Кафка – космическими эпохами. Человек, занятый у него побелкой, должен двигать эпохи даже в самом незначительном своем действии. Много раз и часто по странным причинам персонажи Кафки хлопают в ладоши. Однажды вскользь было замечено, что эти руки «на самом деле паровые молотки».

Мы созерцаем этих носителей власти в медленном, но постоянном движении – либо вверх, либо вниз. Но наиболее ужасны они тогда, когда поднимаются из глубочайшего разложения – из отцовства. Сын успокаивает своего слабоумного, дряхлого отца, которого он только что уложил в мягкую постель: «Не волнуйся, ты хорошо укрыт». «Нет», – кричит отец, обрывая ответ, сбрасывает с себя одеяло с такой силой, что оно полностью расстилается в полете, и встает в постели.

Только одна рука слегка коснулась потолка, чтобы удержать равновесие. «Ты хотел укрыть меня, я знаю, отродьице мое, но я еще не весь укрыт. И даже если это все силы, которые у меня остались, на тебя их хватит, хватит с лихвой!.. Но, слава богу, отцы видят сыновей насквозь, этому учить не надо…» И он встал, совершенно не опираясь, и расставил ноги. Он сиял от счастья… «Теперь ты знаешь, на свете есть кое-что и помимо тебя; до сих пор ты знал только о себе! Это правда, что ты был невинным ребенком, но еще больше правды в том, что ты был дьявольским отродьем!» Когда отец сбрасывает с себя бремя одеяла, он сбрасывает и космическое бремя. Он должен привести в движение космические эпохи, чтобы превратить вековые отношения между отцом и сыном в живые и значимые. Но каковы последствия! Он приговаривает сына к смерти через утопление. Отец – тот, кто наказывает; вина облекает его, как и судейских чиновников. Многое указывает на то, что мир чиновников и мир отцов для Кафки – одно и то же. Сходство это не в пользу мира чиновников, ведь он состоит из тупости, низости и грязи. Мундир отца весь в пятнах, его исподнее грязно. Грязь – это родная стихия чиновников. «Она не могла понять, зачем вообще существуют приемные часы для населения. „Чтобы было кому парадную лестницу пачкать“, – так однажды ответил на ее вопрос чиновник, который, вероятно, был раздражен, но для нее это имело большой смысл». Нечистоплотность – настолько характерная черта чиновников, что их можно считать огромными паразитами. Это, конечно, относится не к экономическому контексту, а к силам разума и человечности, за счет которых эта шатия зарабатывает себе на жизнь. Точно так же отцы в странных семействах Кафки питаются своими сыновьями, навалившись на них, как гигантские паразиты. Они не только пользуются их силой, но и выгрызают у сыновей право на существование. Отцы наказывают, но в то же время они и обвинители. Грех, в котором они обвиняют своих сыновей, кажется разновидностью первородного греха. Определение, которое дает Кафка, относится к сыновьям больше, чем к кому-либо другому: «Первородный грех, старая несправедливость, совершенная человеком, состоит в том, что человек постоянно жалуется, будто стал жертвой несправедливости, жертвой первородного греха». Но кто же еще может упрекать кого-то в этом наследственном грехе – грехе рождения наследника, если не сын отца? Соответственно, именно сын является грешником. Но из определения Кафки не следует делать вывод, что обвинение греховно, потому что оно ложно. Нигде Кафка не говорит, что оно несправедливо. Это процесс, находящийся в непрерывном производстве, и никакое дело не может предстать в худшем свете, чем то, ради которого отец прибегает к помощи этих чиновников и судебных канцелярий. Безграничная продажность – не самая худшая их черта, ибо их сущность такова, что их продажность – единственная надежда, на которую может рассчитывать человеческий дух, столкнувшийся с ними. Суды, конечно, имеют в своем распоряжении своды законов, но людям не дают с ними ознакомиться. «Для этой правовой системы характерно, – предполагает К., – что человека приговаривают не только без вины, но и в его неведении». Законы и писаные нормы остаются в этом, по сути, первобытном мире неписаными законами. Человек может преступить их, сам того не подозревая, и тем самым навлечь на себя кару. То же самое происходит и с судебными органами, чьи разбирательства направлены против К. Это возвращает нас далеко назад, во времена более ранние, чем те, когда был дан Закон на двенадцати скрижалях, в древнюю эпоху, письменный закон которой стал одной из первых побед, одержанных над этим миром. У Кафки писаный закон содержится в сводах законов, но они тайные; опираясь на них, первобытный мир осуществляет свое господство еще более безжалостно.

В произведениях Кафки условия жизни в офисе и в семье имеют множество точек соприкосновения. В деревне, у подножия замковой горы, среди жителей ходит поговорка, которая многое проясняет. «У нас здесь есть поговорка, которая вам, возможно, знакома: „Официальные решения застенчивы, как молодые девушки“». «Это верное наблюдение, – сказал К., – очень даже верное.