Дотянуться до легенды#2 - lanpirot

пока ждёшь… — Он окинул меня взглядом. — Приведи себя в хоть какой-то порядок… что ли… Всё-таки в штаб армии… — Он замолчал, а я, наоборот, громко рассмеялся.

Привести себя в порядок? Гимнастёрка после боя превратилась в настоящие лохмотья — вся в засохшей крови, чужой и своей. Разорвана на плече, на боку и на локте. Сапоги в комьях грязи. А пилотку я вообще где-то посеял.

— Товарищ капитан, — произнёс я, разводя руками, — боюсь, что «привести себя в порядок» в данных условиях — задача несколько проблематичная. Я нагнулся, подбирая сапёрную лопатку, спасшую мне жизнь.

Серёга хмыкнул. Ким тоже устало усмехнулся.

— Ну, тогда хотя бы умойся… И лопатку эту… — Он покосился на окровавленное лезвие. — Лопатку лучше оставь здесь — она тебе в штабе не понадобится.

— А вдруг пригодится? — не удержался я от тупой шутки.

Ким рассмеялся. Хрипло, надсадно, но от души.

— Иди уже готовься, герой. Машина скоро будет.

Я видел у забора дома, в котором мы ночевали, колодец — старый, с потемневшим от времени срубом и воротом — но вода в нём имелась. Вот к нему я и отправился. Подойдя к колодцу, я крутанул ворот. Цепь звякнула, бадья глухо булькнула внизу и потяжелела. Вода оказалась ледяной и кристально чистой.

Я скинул гимнастёрку с нательной рубахой и зачерпнул воду в пригоршню, плеснул в лицо. Холод обжёг кожу, основательно меня взбодрив. Я смыл засохшую кровь, провёл мокрыми ладонями по шее. Голова постепенно прояснялась, и даже звон в ушах стал тише.

После этого я напился и вылил на себя остатки воды из ведра. Серёга тем временем отыскал мою пилотку — грязную, залитую кровью, но вполне себе целую и со звездой.

— Держи, командир, нельзя с непокрытой головой в штаб…

— Спасибо, друг! — поблагодарил я Серёгу, пытаясь хоть немного очистить пилотку, только у меня ничего не вышло. Ладно, я же прямо с корабля на бал, так сказать…

— И ещё — держи! — Петренко протянул мне носовой платок, обвязанный суровой ниткой. — Ремнабор, — пояснил он. — Пока машина из штаба приедет, хоть на живую нитку дырки заштопай.

Я развернул платок. Внутри — толстая цыганская игла, катушка суровых ниток цвета хаки и пара запасных пуговиц, аккуратно пришитых к ткани. Я хмыкнул, поблагодарил друга и принялся за работу. Первым делом — плечо. Прореха была серьёзная, сантиметров десять, с рваными краями.

Я стянул края ткани пальцами, прижал и начал прошивать крупными стежками, прямо поверху, не заморачиваясь красотой. После этого заштопал дырку в боку и на локте. Откусив остаток ниток зубами, я затянул узел и разгладил пальцами сморщенную после штопки ткань. После чего надел гимнастёрку на себя.

— Ну как? — спросил я Петренко.

Серёга отступил на шаг, критически оглядывая меня. Гимнастёрка была в бурых разводах, швы топорщились, нитки торчали. Но дыр больше не было.

— Ну… как-то так… — неопределённо ответил друг, покрутив ладонью.

— Для штаба армии сойдёт, — хмыкнул я. — Там, говорят, генералы в телогрейках ходят. А я почти в парадном.

— Значит, сойдёт, — кивнул я сам себе.

Мы не успели даже толком присесть, как со стороны дороги послышался рокот мотора. Из-за пригорка, подпрыгивая на колдобинах, выскочила чёрная «эмка», затормозив у колодца и взметнув облако пыли.

— А вот и штабная карета, — произнёс Серёга, усмехнувшись. — Удачи, командир!

— К чёрту! — Я одёрнул гимнастёрку и шагнул навстречу «эмке».

Дверца авто распахнулась, из машины выбрался Егор Фомич. Полковой комиссар, особист, тот самый, что отправил меня в логово диверсантов. Егор Фомич окинул меня взглядом — с ног до головы, уголок его рта непроизвольно дёрнулся.

— Вольно, Сиротинин. Вижу, что несладко вашему батальону сегодня пришлось. Главное, что живой! Садись в машину, по дороге поговорим.

Я нырнул на заднее сиденье. Егор Фомич устроился рядом, захлопнув дверцу. Шофёр газанул, и «эмка» рванула с места.

— Ну, герой, — произнёс Егор Фомич, — поздравляю! Ты, сам того не зная, такую кашу заварил, что теперь её расхлёбывает весь Генштаб.

— Какую кашу, товарищ полковой комиссар? — решил я уточнить.

Егор Фомич достал из кармана папиросы, протянул мне. Я взял, и мы прикурили от одной спички. Комиссар затянулся, выпустил дым в открытое окно и продолжил:

— Помнишь радиста, которого ты взял живым на базе диверсантов?

— Фичу? Конечно, помню, — кивнул я.

— Так вот, радист этот оказался для нас настоящей находкой…

Я подался вперёд, надеясь услышать хорошие новости:

— И? Не томите, товарищ полковой комиссар!

— Колесников получил прямое железобетонное подтверждение твоих слов о планах Гудериана по окружению двадцать восьмой армии! — выпалил он, а я облегчённо выдохнул — значит, мои усилия не прошли даром. — После этого эти данные были срочно переданы в Ставку.

— И что Ставка? — хрипло спросил я, потому что я не представлял, как на это отреагируют там. Мог только надеяться.

— А вот тут, Коля, начинается самое интересное, — произнёс он негромко. — Качалов, получив от Колесникова эту информацию, не стал ждать приказа сверху. Вместе с передачей данных в Ставку он срочно свернул наступление и начал отход с занимаемых позиций.

— И что Москва?

— Москва ответила, — Егор Фомич усмехнулся, — сам Главковерх распорядился: наступление на Смоленск — прекратить. Двадцать восьмой армии — организовать отход за Десну по плану Качалова. Точка! Ты понимаешь, Коля, что это значит?

Я замер на мгновение — это просто не укладывалось в голове. В той истории, которую я знал, Качалова объявили предателем. Посмертно. А тут… Неужели я всё-таки сумел изменить историю в лучшую сторону?

— И это ещё не всё, — продолжил Егор Фомич, словно читая мои мысли. — Из Москвы самолётом прислали группу из Четвёртого управления НКВД. Судоплатов лично курирует продолжение нашей радиоигры с Абвером. Разработка на контроле Берии! А ещё фрицам через этот же канал слили дезу!

— Ну, так-то логично, — кивнул я. — И что слили?

Егор Фомич усмехнулся широко, почти хищно.

— В Абвер ушла радиограмма, в которой сообщалось, что двадцать восьмая армия «намертво застряла на рубеже, несёт тяжелейшие потери, но по приказу Ставки упорно продолжает бессмысленное наступление на Смоленск». Дословно так и написали: «наступление продолжается, несмотря на катастрофические потери».

— И немцы поверили?

— А почему бы им не поверить? Почерк радиста