Дотянуться до легенды#2 - lanpirot

уши, как раскалённый гвоздь. Я даже не понял, что это было: мина, снаряд, бомба. Тело среагировало раньше головы — я дёрнулся, пытаясь вжаться в дно окопа, но было уже поздно — мир вокруг взорвался.

Я успел почувствовать, как меня долбануло «воздушным кулаком», буквально размазав о стенку окопа. В глазах полыхнуло, а потом — темнота. Густая, вязкая, абсолютная. И тишина, ничем не уступающая темноте. Мир сжался в точку и исчез, а вместе с ним исчез и я.

Я не знаю, сколько так пролежал. Секунды. Минуты. Может быть, вечность.

Первым вернулся запах. Кислая вонь пороха и спекшейся земли. Отдающий железом привкус крови во рту, а потом — боль. Тупая, разливающаяся от затылка к вискам, давящая на глазницы.

Я попытался пошевелиться — тело слушаться не хотело, только глаза открылись.

Передо мной развернулось небо — серое, в плывущих клубах чёрного дыма. В ушах — уже привычный звон — тонкий, мерзкий, сверлящий мозг, как допотопная бормашина.

Я попытался сесть — с первой попытки мне это не удалось — руки не слушались. Попробовал ещё раз. Я чуть приподнялся на локтях, но руки внезапно подломились, и я упал, крепко ударившись затылком об утоптанную землю на дне окопа. Перед глазами заплясали чёрные точки.

— Серёга… — прохрипел я. — Серёга…

Ответа не было. Я с трудом повернул голову. Серёга лежал в двух метрах от меня, уткнувшись лицом в землю, и не шевелился. Жив ли, мёртв ли — я не мог этого понять. Зайцева я заметил у станины, ездовой лежал на боку, подогнув под себя ноги. Он выглядел сломанной куклой и тоже не шевелился.

Я снова попытался сесть. На этот раз получилось. Мир качнулся, поплыл, но я удержался, упершись ладонью в землю. В ушах звенело. Перед глазами двоилось, а окружающая меня картинка ещё и крутилась весёлой каруселью. С трудом остановив это движение, я прикрыл один глаз и огляделся: как пушка…

Пушка была цела! Не знаю, каким чудом, но взрыв её не задел, лишь слегка присыпал землёй и пылью.

А потом я услышал сквозь звон в ушах, сквозь гул контузии, сквозь вату, туго набитую в голову, — рёв мотора. Тяжёлый. Нарастающий. И металлический лязг траков по земле. Я приподнялся, цепляясь за бруствер, и выглянул из окопа.

Крупная, уродливая и угловатая «четвёрка» шла прямо на наши позиции — лоб в лоб.

До неё метров двести, а может, и меньше. За ней — пехота. Ноги подкосились, и я сполз на дно окопа, пытаясь на коленях доползти до ящика со снарядами. Помощи ждать было неоткуда, а значит, надо было действовать одному. Бронебойный — я нашарил его чуть на ощупь.

Тяжёлый. Холодный. Непослушные пальцы скользили по гладкому металлу. Но я сумел его ухватить и, прижав к груди, как младенца, доползти обратно до пушки. Мир качнулся, когда я попытался встать, пришлось ухватиться за станину, чтобы не упасть.

Теперь зарядить… Я потянул затвор на себя, казённик открылся с лязгом, который я услышал сквозь вату в ушах. Бронебойный скользнул в ствол. Я толкнул его ладонью и толкал до тех пор, пока снаряд не сел. Затвор, щёлкнув, закрылся.

Я припал к окуляру. Вот она, грёбаная «четвёрка»! Идёт. Прямо на меня. Пятьдесят миллиметров гомогенной стали в лоб для сорокапятки — это… это почти невозможно. Но и расстояние небольшое — двести метров… Можно рискнуть, всё равно другого выхода нет.

Руки тряслись, контузия, похоже, серьёзнее, чем в предыдущий раз. Прицел всё время прыгал перед глазами. Я моргнул, тряхнул головой и снова прильнул к окуляру. «Четвёрка» была уже в ста пятидесяти метрах. Сто двадцать. Сто. Я задержал дыхание и выстрелил.

Ствол дёрнулся назад, казённик лязгнул, гильза вылетела и запрыгала по дну окопа. Пороховой дым — едкий и горячий — ударил в ноздри, забил горло, но я этого даже не заметил — я, не отрываясь, смотрел на фашистский танк.

Снаряд угодил «четвёрке» в лоб — прямо в маску орудия, чуть правее ствола. Вспышка, грохот, но танк не остановился.

Я видел, как снаряд ударил в броню, но так её и не пробил. Пятьдесят миллиметров гомогенной стали против сорока пяти миллиметров бронебойного на дистанции в сто метров — не вышло. Снаружи осталась лишь глубокая вмятина с расходящейся от неё паутинкой трещин.

— Сука… — выругался я. — Не пробил…

«Четвёрка» дёрнулась от удара и замерла на несколько секунд. Я уже хотел заорать от бессилия и уже потянулся за вторым снарядом, понимая, что второго шанса может и не быть — фрицы сейчас очухаются, развернут башню, и от моего окопа останется только воронка.

Но танк не выстрелил. Он дёрнулся ещё раз — судорожно, как раненый зверь. Мотор взревел, затрясся, и из выхлопных труб повалил густой чёрный дым. Танк крутанулся на месте, срывая гусеницей дёрн, и замер. Насовсем. Я не сразу понял, что произошло. А потом до меня дошло — похоже, случился «откол».

Снаряд не пробил броню. Но на дистанции в сто метров его кинетическая энергия была колоссальной, просто чудовищной. Ударная волна прошла сквозь пятьдесят миллиметров стали, и внутри забронированного объёма металл не выдержал. От внутренней поверхности откололись осколки — тяжёлые и острые, как бритва, куски самой брони. Отколовшись от стенок, эти осколки превращали боевое отделение в настоящую мясорубку.

Конечно, я этого не видел. Но я мог представить себе результат. Танк стоял. Мотор ещё работал, но гусеницы не крутились, и башня замерла. Экипаж был мёртв или серьёзно ранен.

— Серёга… — прохрипел я, не оборачиваясь. — Серёга, заряжай… Вдруг очухаются, падлы…

В ответ — тишина. Петренко молчал, всё так же лёжа и не шевелясь. Проверять, жив он или нет, было некогда — хоть танк и остановился, пехота продолжала накатываться волной на наши позиции. А после первых двух атак нас осталось совсем немного.

Я потянулся к ящику. Пальцы не слушались, скользили по металлу. Но я нащупал второй бронебойный. Вытащил. Подтянул к казённику. Затвор — на себя. Снаряд — в ствол. Затвор — закрыть. Сто метров. Стоячий танк, развёрнутый ко мне левым бортом.

— С пламенным приветом, — прошептал я и всадил в борт стоявшего танка бронебойный снаряд.

На этот раз он вошёл, как по маслу. Тридцать миллиметров бортовой брони для бронебойного снаряда сорокапятки на ста метрах — это как пробить лист лопуха — через секунду танк вспыхнул. Жирное, оранжевое пламя лизнуло корму, поползло вверх, обнимая башню. А потом рвануло.