Суннитско-шиитские противоречия в контексте геополитики региона Ближнего Востока (1979–2016) - Александр Андреевич Кузнецов

острове Суакин в Красном море. Президент Эрдоган анонсировал программу возрождения Суакина, в которую турки готовы инвестировать 650 миллионов долларов. Она предусматривает строительство там гостиницы на 330 номеров, оформленной в виде османского караван-сарая. Гостиница предназначается для паломников с африканского континента, направляющихся в хадж в Мекку. С острова они будут добираться в Джидду кораблем. Соглашение также предусматривает строительство в Суакине порта для ремонта турецких торговых и военных судов. Последний пункт вызвал резко негативную реакцию в Египте и Саудовской Аравии[304].

Предполагаемое турецкое присутствие на красноморском побережье Судана вызвало тревогу в Каире и в Эр-Рияде. Журналист Мухаммед Абу Талиб в официозной саудовской газете «Оказ» обвинил суданскую элиту в неблагодарности и предательстве традиционных союзников, то есть КСА. Он также обвинил Судан в служении экспансионистским интересам Турции: «Турция неудержимо и дерзко осуществляет экспансию в регионе и использует свое влияние против Египта и стран Персидского залива. Наиболее опасным аспектом африканского визита Эрдогана является передача Суданом туркам острова Суакин, лежащего напротив Джидды, и восстановление на нем оттоманского наследия». В своей статье саудовский журналист обвинял суданские власти в неблагодарности, напоминая им о том, что с Судана были сняты международные и американские санкции только благодаря поддержке Эр-Рияда. Интересно отметить, что одновременно с суданским визитом президента Эрдогана проходил визит премьер-министра Турции Бинали Йылдырыма в Саудовскую Аравию, призванный смягчить реакцию Эр-Рияда и успокоить саудовскую элиту. Судя по всему, своих целей этот визит не достиг[305]. Говоря о противоречиях в турецко-саудовских отношениях, надо упомянуть и о соперничестве между протурецкими («Ахрар аш-Шам») и просаудовскими («Джебхат ан-нусра») вооруженными группировками в сирийской провинции Идлиб, переросшими в настоящий вооруженный конфликт[306].

Подводя итоги рассмотрения внешней политики Турции в контексте суннитско-шиитских противоречий, приходится признать, что она является наиболее сложной и комплексной из всех государств региона. На нее воздействует целый ряд факторов. Помимо религиозной составляющей здесь важны также этнический фактор, внутриполитическая ситуация в самой Турции, союзнические обязательства этой страны в рамках НАТО. При этом целесообразно было бы сделать несколько выводов.

Во-первых, на внешнюю политику Турции в большей степени, чем на политику Ирана, Катара и Саудовской Аравии воздействует внутренний фактор. Несмотря на эрозию турецкой демократии после путча 2016 г., волеизъявление турецких граждан на парламентских и президентских выборах, а значит, и необходимость прислушиваться к общественному мнению, все еще играют большую роль при формировании внешней политики этой страны.

Во-вторых, на выработку турецкого внешнеполитического курса большое влияние оказывает доктрина неоосманизма. До сего времени президенту Эрдогану и его партии ПСР не удалось установить в регионе Ближнего Востока устойчивую турецкую сферу влияния, которая напоминала бы Османский халифат. Однако позитивным итогом правления ПСР в глазах большинства турок является то, что внешняя политика государства приобрела независимый характер. Турция больше не является вассалом США на Ближнем Востоке. Этот фактор способствует победе ПСР на парламентских выборах и Эрдогана на президентских на протяжении последних 15 лет, несмотря на большое количество ошибок последнего.

В-третьих, Турция и Иран являются в настоящее время наиболее дееспособными, стабильными, динамично развивающимися государствами Ближнего Востока, проводящими независимую политику, что обуславливает как сотрудничество, так и соперничество между ними. Большинство арабских государств выпало из активной политической игры, став либо failed states, как Ирак и Сирия, либо оказавшись в тенетах экономических и внутриполитических проблем. Монархии Персидского залива (Саудовская Аравия, Катар, ОАЭ), несмотря на большие амбиции, целиком строят свое благополучие на сырьевом экспорте, а в сфере безопасности зависят от США. Поэтому их нельзя признать самодостаточными игроками. По мнению авторитетного американского исследователя Грэхема Фуллера, высказанному в 2014 г., «Турция и Иран, скорее всего, будут двумя наиболее динамичными и доминирующими политическими силами в регионе в ближайшей перспективе. При этом они вынуждены будут поддерживать друг с другом солидные, хотя и не всегда сердечные отношения. Несмотря на все ошибки и недостатки, турецкий опыт представляет собой единственную эффективную модель управления в регионе»[307].

В-четвертых, несмотря на партнерские отношения между ИРИ и Турцией и их совместную деятельность по урегулированию сирийского конфликта в рамках миротворческого процесса в Астане, между политическими элитами двух государств не сформировались доверительные отношения. Анкара все еще подозревает Тегеран в шиитском экспансионизме, а иранское руководство турецких политиков в пантюркизме и стремлении подорвать внешнеполитические позиции Ирана. По мнению иранского эксперта, бывшего посла ИРИ Садека Малеки, турецкая политика «не вызывает доверия и направлена в конечном счете против Ирана»[308]. Одной из главных причин иранского недоверия к турецкой внешней политике является то, что, по мнению иранских экспертов, турецкая внешняя политика не имеет проработанной стратегии и осуществляется хаотично в зависимости от сиюминутных интересов[309].

В-пятых, политика Турции носит амбивалентный характер, что во многом обусловлено геополитическим положением этой страны. Турция является необходимым игроком в регионе Ближнего Востока, и все активно действующие здесь акторы вынуждены искать с ней партнерские отношения. В Анкаре это хорошо понимают и пользуются этим фактором. Турция одновременно осуждает американскую политику поддержки Израиля, покупает российские системы ПВО С-400 и остается членом военного блока НАТО. Турция наращивает экономические связи с Ираном и помогает Исламской Республике обходить американские санкции и одновременно подвергает резкой критике политику Тегерана в Сирии и в Ираке, поддерживая в этих странах антииранские силы. Правительство Эрдогана поддерживает активные связи с КСА и одновременно выступает гарантом безопасности Катара. Таким образом, геополитическая ситуация Турецкой Республики является не главным фактором успеха.

В-шестых, Турция в рамках суннитской уммы является соперником Саудовской Аравии и политики, проводимой Эр-Риядом. Основной причиной турецко-саудовского соперничества является поддержка Анкарой движения «Братья-мусульмане», рассматриваемого саудовской элитой в качестве экзистенциальной угрозы. В целом партия ПСР является промоутером умеренного, демократического ислама. Эпизод поддержки Анкарой террористической организации «Исламское государство» был вызван не идеологической близостью, а геополитическими интересами. В нормальной ситуации воинствующие салафиты не пользуются турецкой поддержкой. В то же время, по мнению Грэхема Фуллера, «главная идеологическая борьба в современном исламе разворачивается не между исламизмом и секуляризмом, как полагают некоторые на Западе. Ни даже между шиизмом и суннизмом, а внутри самого суннизма. Это борьба демократического ислама против суннитской автократии»[310].

Глава 2

Ирано-Саудовское геополитическое соперничество как фактор дестабилизации политической обстановки в регионе

§ 1. Эволюция политической роли Ирака: от независимого центра силы к объекту политического влияния внешних игроков

Основными географическими зонами соперничества Ирана и Саудовской Аравии за влияние в ближневосточном регионе являются Ирак, Сирия, Ливан и Йемен. При этом достаточно заметно эволюционировала роль Ирака от