Цена разрушения - Адам Туз

Шахт вернулся к первоначально сделанному им ещё в 1932 г. предложению о монополиях в сфере импорта по образцу тех, что существовали во время Первой мировой войны, видоизменив его таким образом, чтобы обеспечить более значительную децентрализацию и более высокий уровень частной инициативы. Сами надзорные агентства не должны были заниматься импортом. Их задача заключалась в том, чтобы рассматривать поданные частными импортёрами заявки на получение валюты и распределять ограниченные фонды в соответствии с национальными приоритетами. Очевидно, что в первую очередь предполагалось удовлетворять потребности экспортёров и поставщиков, работающих в сфере вооружений. Импортёры, чьи заявки были одобрены надзорным агентством, получали так называемые валютные сертификаты (Devisenbescheinigungeri). Любому импортёру, у которого имелся такой сертификат, гарантировалось получение валюты от Рейхсбанка. Начиная с 1935 г. импорт при отсутствии валютных сертификатов запрещался. Неудивительно, что такой план системы непосредственного бюрократического контроля получил полное одобрение со стороны военных. Предварительный проект в середине августа обсуждался в министерствах, а в конце месяца Шахт в компании министра обороны Бломберга и представлявшего армию генерала Вальтера фон Рейхенау ознакомил с ним в Оберзальцберге Гитлера. Состав этой делегации чётко указывал на то, кому отныне принадлежала власть в Третьем рейхе. Военные вступили в альянс с Шахтом ещё в 1933 г., и взаимоотношения между ними только окрепли после «Ночи длинных ножей». Однако существенно то, что план должен был получить одобрение Гитлера. Пусть фюрер не вдавался в детали повседневной экономической политики, но без него не могло быть принято ни одно важное решение[283]. Несколькими днями позже Шахт анонсировал суть так называемого Нового плана перед группой предпринимателей, присутствовавших на Лейпцигской ярмарке. Характерно, что Шахт отзывался о своём собственном проекте как об «ужасе», навязанном Германии из-за отказа её кредиторов принять более разумные условия торговли. Полностью игнорируя свои собственные усилия по систематическому обострению кризиса, Шахт возлагал вину за впадение Германии в автаркию исключительно на внешние обстоятельства[284].

Тем не менее эта система остановила отток иностранной валюты. В течение нескольких месяцев после предъявления «Нового плана» общественности импорт резко сократился. К третьему кварталу 1935 г. объём импорта вернулся почти точно на тот уровень, на котором он находился тремя годами ранее, в разгар депрессии. Но по сравнению с 1932 г. промышленное производство выросло почти на 100%[285]. Разумеется, германская экономика не могла выдержать такого сильного снижения зарубежных поставок. Оно было возможно лишь в краткосрочном плане, пока у производителей не кончились накопленные запасы сырья. После их истощения экономическое возрождение неминуемо должно было остановиться. А любое значительное увеличение импорта требовало роста экспорта — которого, однако, не произошло. К лету 1934 г. оптимизм, несколькими месяцами ранее окружавший схемы экспортных субсидий, в целом улетучился. Рейхсбанк так отчаянно нуждался в твёрдой валюте, что больше не мог себе позволить выкуп облигаций в качестве главного механизма субсидирования, поскольку при этом значительная часть германской экспортной выручки оставалась в руках иностранцев. А других механизмов, действовавших за счёт зарубежных кредиторов Германии, уже не хватало для того, чтобы обеспечить экспортёрам требуемый уровень поддержки. По оценкам Рейхсбанка, для компенсации серьёзной неконкурентоспособности Германии требовалось на 25% субсидировать более двух третей германского экспорта (240 млн из 340 млн рейхсмарок). Для этого потребовалось бы 60 млн рейхсмарок в месяц, из которых от зарубежных кредиторов Германии удалось бы получить самое большее 40 млн[286]. Остаток пришлось бы брать более-менее прямо из казны Рейха. С учётом общего неблагополучного положения с финансами Рейха и возможностью обвинений в демпинге это была «абсолютно отчаянная мера», как признавал Шахт[287]. В то же время он не ожидал, что система общих экспортных субсидий продержится больше года: «Другой вопрос — что нам делать на второй год». Как мы уже видели, он совсем не исключал возможной девальвации. С другой стороны, «Если демпинг и введённые нами ограничения на экспорт помогут, то можно будет рассчитывать на значительный приток иностранной валюты. Тогда мы сможем возобновить наступление в том, что касается механизма обратного выкупа облигаций». Приоритетом, как подчёркивал Шахт на встрече с партийными руководителями в ноябре 1934 г., являлось скорейшее окончательное решение проблемы долга при одновременном обеспечении поставок сырья, необходимых для перевооружения. Для Шахта связь между тем и другим была очевидна.

Торговые проблемы Германии невозможно было по-настоящему решить «до тех пор, пока Германия не вернёт себе прежнее влияние в мире. Пока мы не обладаем таким влиянием, бессмысленно восторгаться теми или иными теориями»[288].

«Новый план» с его жёстким регулированием импорта и обилием двусторонних клиринговых соглашений вполне мог стать корсетом, препятствующим дальнейшему экономическому возрождению Германии. Шахта спасли три фактора: дальнейшее выздоровление глобальной экономики, обеспечившее рост спроса на германский экспорт; готовность иных, помимо США, стран — в первую очередь Великобритании — смириться с условиями новой германской торговой системы; и та решимость и эффективность, с которыми «Новый план» претворялся в жизнь. Метод, использовавшийся для финансирования системы расширенных экспортных субсидий, представлял собой, как признавал Шахт, крайнюю меру. К маю 1935 г. оборот немецкой промышленности был обложен прогрессивным налогом, приносившим десятки миллионов рейхсмарок, необходимых ежемесячно для поддержания конкурентоспособности германского экспорта[289]. По сути, прибыль, полученная благодаря буму в отечественной оружейной отрасли, направлялась на поддержку «слабого» экспортного сектора. Для большинства отраслей налог был установлен в размере от 2 до 4% с оборота[290]. Такой показатель может выглядеть не очень драконовским, но поскольку сбором облагался оборот, а не прибыль, то итог был весьма чувствительным для предпринимателей. Так, ежемесячные продажи в отрасли, производящей стальные трубы, составляли в 1935 г. 15.6 млн рейхсмарок (речь идёт только о Германии). Прибыль в этой отрасли составляла 1 млн рейхсмарок в месяц. Из этой суммы не менее 400 тыс. рейхсмарок, т.е. 40%, взималось в качестве налога на финансирование экспортных субсидий[291]. Менее прибыльные предприятия страдали от этого налога ещё сильнее. Дочерний завод Форда в Кёльне, дела у которого шли неважно, докладывал в головной корпоративный офис в Дирборне, что сбор, составлявший 3% с оборота, полностью лишит его всей прибыли, которую он рассчитывал получить в 1935 г.[292] Налог, уплаченный всей германской промышленностью, в первый год его существования составил 700 млн рейхсмарок. Неудивительно, что он был крайне непопулярен. Но протесты со стороны промышленников отклонялись со ссылкой на «чрезвычайную ситуацию в государстве»[293]. Нельзя отрицать и того, что эта система работала эффективно. К концу 1935 г. благодаря налогу на промышленность государство могло выплачивать каждому германскому экспортёру субсидию в размере почти