Цена разрушения - Адам Туз

получить или отрасли, обслуживавшие гражданский сектор экономики, или сферы, связанные с государственными инвестициями и перевооружением. То и другое одновременно было невозможно. Этот непростой выбор проливает новый свет на разбиравшееся в предыдущей главе примечательное решение не выделять после декабря 1933 г. новых средств на создание гражданских рабочих мест. Если бы Берлин мог восстанавливать экономику страны, опираясь и на создание гражданских рабочих мест, и на перевооружение, то он, несомненно, выбрал бы именно этот вариант. Но это исключалось по причине ограничений, связанных с платёжным балансом.

В самой Германии на любое публичное признание компромисса между гражданскими и военными приоритетами было наложено табу. Но этот запрет не распространялся на иностранных наблюдателей. Связь между военными долгами и перевооружением служила главной темой международных дискуссий ещё с 1920-х гг. Рост военных расходов Германии после 1933 г. достаточно чётко просматривался даже в публиковавшихся сведениях о бюджете Рейха. К весне 1934 г. зарубежная финансовая пресса регулярно подчёркивала противоречие между бурной активностью германских военных и заявлениями Шахта о том, что страна не способна обслуживать свой внешний долг[244]. Вывод был ясен. Если Германия действительно стремилась справиться с постигшим её валютным кризисом, если она желала уступок со стороны кредиторов, то ей следовало отказаться от одностороннего перевооружения. Это чётко дал понять германскому министру иностранных дел американский посол Уильям Додд в июне 1934 г.[245] Более того, выбор, стоявший перед Германией, был настолько очевиден, что дебаты продолжались, несмотря ни на что — даже в пределах самого Рейха. Слишком многое стояло на кону для слишком большого числа людей.

Серьёзные разногласия в отношении дальнейшего политического курса отразились даже в стенограммах заседаний кабинета[246]. В феврале 1934 г. и министр экономики Курт Шмитт, и министр финансов Крозиг подготовили заявления, в которых указывалось на возможность альтернативного курса[247]. Министерство экономики хотело сосредоточиться на повышении уровня потребительского спроса путём сокращения взносов на социальное страхование и на содержание таких псевдогосударственных организаций, как Германский трудовой фронт. Министерство финансов, со своей стороны, надеялось расчистить путь для «естественного» рыночного восстановления экономики, введя жёсткую программу фискальной дисциплины, распространяющуюся и на военных. Вполне можно себе представить, что при такой неустойчивой конъюнктуре решающую роль могло сыграть активное вмешательство со стороны Ялмара Шахта, подобное его выступлению против плана Янга в 1929 г. Несомненно, если бы Шахт встал на сторону Шмитта и Крозига и сделал бы это публично, то он мог бы принудить Гитлера к очень болезненному выбору между «финансовой ортодоксией» и требованиями перевооружения. Но в этот критический период Шахт был слишком занят своим собственным положением в рамках режима, чтобы занимать принципиальную позицию. Вместо того чтобы поддержать Курта Шмитта в его попытках ограничить военные расходы, Шахт сознательно обошёл его с фланга. По-видимому, момент истины настал в марте 1934 г., когда Шмитт и Шахт были вызваны Гитлером на частную встречу в Оберзальцберге, чтобы принять решение о дальнейшей экономической политике. В преддверии встречи Шмитт постарался договориться с Шахтом о том, чтобы не выделять на перевооружение более 15 млрд рейхсмарок. Но когда дело дошло до решающих переговоров с участием Гитлера, Шахт позволил Шмитту выступить с этим неприятным известием, а затем объявил, что в том, что касается его, «никакая денежная сумма не будет чрезмерной для решения этой жизненно важной национальной задачи»[248]. Более того, впоследствии Шмитт вспоминал, что Шахт заявил о готовности «обрушить национальную валюту» ради перевооружения[249]. На заседании кабинета 23 марта 1934 г. Шахт объединился с министром обороны Бломбергом, чтобы вместе с ним отбивать любые серьёзные посягательства на военный бюджет. Несколькими неделями спустя этот союз был зафиксирован в виде соглашения, освобождавшего военных от мелочного надзора со стороны Министерства финансов. В дальнейшем Бломберг просто предъявлял общую сумму военных расходов комитету, состоявшему из Крозига, Шахта и его самого. Как описывал эти заседания Крозиг, он всегда прекрасно отдавал себе отчёт в том, что если попытается оспорить требования Бломберга, то генерал обратится к Гитлеру, который без колебаний увеличит военные расходы до уровня, даже превышающего первоначально запрашиваемый. Не удивительно, что обычно Крозиг предпочитал не спорить.

Переиграв Шмитта по вопросу перевооружения, Шахт весной 1934 г. сознательно пошёл на обострение на международном фронте. В широко освещавшейся речи перед Американской торговой палатой в Берлине он объявил, что, если только германский экспорт в скором времени не восстановится, он будет вынужден принять жёсткие меры с целью сокращения закупок сырья и в США, и в Британской империи. В соответствии с этим заявлением Рейхсбанк в марте 1934 г. начал последовательно сокращать ежемесячные квоты иностранной валюты, выдававшейся немецким импортёрам. А в апреле РМЭ согласилось на создание надзорных агентств (Uberwachungsstellen), призванных ограничивать импорт шерсти, хлопка и упаковочных материалов; тем самым Рейх получил административную инфраструктуру, необходимую для выборочного сокращения импорта. К лету были созданы аналогичные учреждения, в ведении которых находились кожа, меха и цветные металлы. Шахт, столкнувшись с проблемой платёжного баланса и отказом от девальвации, вводил систему все более обширного бюрократического контроля над немецкой экономикой и немецким бизнесом[250].

Поскольку и система субсидий для экспортёров, и механизм ограничения экспорта требовали громоздкого бюрократического аппарата, девальвация не была снята с повестки дня[251]. Эта тема оставалась чем-то вроде табу. Однако в экономических периодических изданиях между строк можно было прочесть, что возможность девальвации широко обсуждалась. Это подтверждается и конфиденциальными внутренними сообщениями экономического департамента Рейхсбанка. Не следует забывать, что ещё в мае 1932 г. Грегор Штрассер от имени Нацистской партии публично обещал отказаться от золотого стандарта. И хотя это обещание уже к осени 1932 г. было втихомолку удалено из предвыборного манифеста Нацистской партии, а Штрассер изгнан из неё, в рядах партии по-прежнему оставалось много людей, считавших девальвацию логичным дополнением к политике создания рабочих мест и национальной экономической независимости[252]. К 1934 г. к ним присоединились экономисты либерального толка и практичные бизнесмены, глубоко встревоженные дрейфом в сторону бюрократизации и государственного контроля. Если раньше девальвация считалась «радикальным» шагом, то теперь она казалась единственным способом хотя бы отчасти сохранить нормальное ведение дел в той части германской экономики, которая зависела от внешней торговли. Как мы уже видели, в таких коммерческих городах, как Гамбург, безработица в 1934 г. оставалась мучительно высокой и без оживления внешней торговли особых перспектив на немедленное улучшение не просматривалось. Поэтому самым решительным сторонником девальвации являлся Ганзейский союз (Наша Bund) — организация северонемецких коммерческих кругов, — а наиболее открытым форумом для дискуссий