Обычные люди: 101-й полицейский батальон и «окончательное решение еврейского вопроса» - Кристофер Браунинг

40 до 50 человек{297}. Очевидно, что, когда дело касалось депортации евреев из местных гетто, при столь ограниченных силах полиции безопасности и жандармерии Фишер даже с учетом подчиненных лично ему «хиви» полностью зависел от внешней помощи. 101-й резервный полицейский батальон и в этот раз предоставил большую часть исполнителей, без которых зачистить гетто было бы невозможно.

Депортации в Треблинку возобновились 1 октября, когда из Радзыньского гетто было отправлено 2000 евреев. 5 октября в Треблинку депортировали 5000 евреев из Лукува, а 8 октября еще 2000. Параллельно с этим 6 и 9 октября несколько тысяч евреев было депортировано из Мендзыжеца. Возможно, поезда из Лукува и Мендзыжеца после погрузки сцеплялись друг с другом, хотя никто из свидетелей этого прямо не подтверждает. С 14 по 16 октября была проведена зачистка Радзыньского гетто, завершившаяся перемещением от 2000 до 3000 евреев в Мендзыжец. Они пробыли там недолго, ведь 27 октября и 7 ноября состоялись новые депортации из Мендзыжеца. 6 ноября последних 700 евреев Коцка перевезли в Лукув. На следующий день, одновременно с зачисткой Мендзыжецкого гетто, 3000 евреев из Лукува отправили в Треблинку{298}. Параллельно с депортациями происходили расстрелы, в ходе которых уничтожали тех, кто сумел спрятаться в гетто при зачистках, а также тех, кого оставили сознательно – либо потому, что в поездах им не хватило места, либо для работ по окончательной уборке территории. За все время кампании личный состав 101-го резервного полицейского батальона принял участие в депортациях в Треблинку более чем 27 000 евреев. Вероятно, еще около 1000 евреев полицейские убили во время облав и как минимум четырех «заключительных» расстрелов.

Воспоминания полицейских о каждой из этих акций сильно отличались друг от друга. Самая первая операция – депортация 2000 евреев из Радзыня 1 октября – проводилась совместно личным составом 1-й роты и 20 «хиви» унтерштурмфюрера Фишера. Судя по всему, расстрелов на месте было немного, хотя «хиви» часто делали предупредительные выстрелы, загоняя людей на железнодорожную станцию{299}. На следующий день, 2 октября, 3-й взвод 2-й роты гауптвахмистра Штайнмеца завершил ликвидацию Парчевского гетто, расстреляв – по прямому приказу Гнаде – более сотни человек, которых, по-видимому, доставили туда слишком поздно для отправки в Мендзыжец{300}.

Затем были проведены одновременные депортации из двух транзитных гетто в Лукуве и Мендзыжеце силами 1-й и 2-й рот соответственно. В начале сентября лейтенант Гнаде перенес штаб своей роты в Мендзыжец. Избегая сложностей польского языка, полицейские 2-й роты дали поселку немецкое название «Меншеншрек» (Menschenschreck, т. е. «страхолюд»). Альфред Хайльман*, служивший у Гнаде водителем, вспоминал, как однажды вечером отвозил лейтенанта на пятичасовое совещание к зданию на главной площади Мендзыжеца, которое использовалось в качестве штаба полиции безопасности, а также тюрьмы. Во время совещания из подвала раздался страшный крик. Двое или трое офицеров СС вышли из здания и разрядили свои пистолеты-пулеметы в окна подвала. «Теперь у нас будет тихо», – сказал один из них, заходя обратно в здание. Хайльман осторожно приблизился к окну подвала, но оттуда несся отвратительный запах, и он отошел. Шум с верхних этажей все усиливался, пока около полуночи не появился совершенно пьяный Гнаде, который сказал Хайльману, что следующим утром будет проводиться зачистка гетто{301}.

Личный состав 2-й роты, размещавшийся в Мендзыжеце, был поднят на ноги около пяти утра. Вскоре на соединение с ними прибыл 2-й взвод Друккера из Комарувки, а также довольно большой отряд «хиви». По-видимому, люди Друккера оцепили гетто, а «хиви» и остальные полицейские тем временем сгоняли евреев на главную площадь. Гнаде и другие использовали плети, чтобы заставить толпу вести себя тихо. Некоторые умерли от побоев еще до того, как колонны двинулись к железнодорожной станции{302}. Хайльман наблюдал, как вытаскивали наружу и уводили евреев, которые до этого содержались в тюремных подвалах штаба полиции порядка. Они были испачканы экскрементами, и их явно не кормили несколько дней. После того как требуемое количество евреев было собрано, их повели на станцию. Тех, кто не мог идти, расстреливали на месте. Кроме того, охранники безжалостно стреляли в колонну всякий раз, когда ее движение замедлялось{303}.

На станции уже находился небольшой отряд полицейских, задачей которого было отгонять зевак-поляков. Погрузкой евреев в поезд руководил Гнаде. Чтобы набить в вагоны для скота максимальное число людей, немцы прибегали к стрельбе и избиениям. Двадцать два года спустя один гауптвахмистр, служивший под началом Гнаде, сделал признание, которое, учитывая явное нежелание свидетелей критиковать своих бывших сослуживцев, выглядело крайне необычным: «К своему сожалению, я должен сказать, что обер-лейтенант Гнаде произвел на меня впечатление человека, получающего огромное удовольствие от происходящего»{304}.

Но даже самое необузданное насилие не могло компенсировать нехватку железнодорожных вагонов, и когда двери наконец еле-еле захлопнули, на платформе осталось примерно 150 евреев – по большей части женщин и детей. Гнаде вызвал Друккера и приказал ему отвести их на кладбище. Там, у входа, полицейские разогнали «зевак»{305} и стали ждать, пока на грузовике не прибыл гауптвахмистр Остман* с запасом водки для стрелков. Остман обратился к одному из своих подчиненных, который до этого избегал участия в расстрелах, и устроил ему выволочку: «Давай пей, Пфайффер*! На сей раз ты не отвертишься, потому что этих жидовок обязательно нужно расстрелять. До сих пор у тебя получалось отлынивать, но теперь тебе придется поработать». Расстрельную команду из 20 человек отправили вглубь кладбища. Евреев приводили группами также по 20 человек – вначале мужчин, потом женщин и детей. Их заставляли лечь лицом вниз у кладбищенской стены, а затем убивали выстрелами в затылок. Каждый полицейский произвел семь или восемь выстрелов{306}. У ворот кладбища один еврей бросился на Друккера со шприцем, но его быстро обезвредили. Остальные сидели тихо, дожидаясь своей участи, и не двигались даже после того, как начались расстрелы. «Они были сильно истощены и выглядели полумертвыми от голода», – вспоминал один охранник{307}.

Число жертв депортации 6 октября из Мендзыжеца и следующей депортации тремя днями позже не поддается точной оценке. Показания свидетелей сильно расходятся{308}. В любом случае в середине октября гетто снова пополнилось: туда доставили евреев из Радзыня – около 2000–3000 человек. Ранним утром 14 октября их собрали и погрузили в обоз из более чем сотни конных подвод. В сопровождении охраны из польской полиции, этнических немцев из зондеркоманды и нескольких полицейских 1-й роты обоз медленно двинулся в сторону Мендзыжеца, находившегося в 29 километрах к северу. На место прибыли после наступления темноты. Позднее пустые подводы вернулись в Радзынь{309}.

В ходе последующих акций,