Дотянуться до легенды#2 - lanpirot

вдвоём мы установили наше орудие — пушку-сорокапятку на небольшом холме и замаскировали её во ржи. Именно с капитаном Кимом мы начали этот бой. Так что я был не один…

— Но в итоге вы всё же остались в одиночестве? — ввернул корреспондент.

— После того, как мы подбили головную машину, немцы начали обстреливать нашу позицию. Где точно она находилась, они узнать не смогли — пушка небольшая, рожь высокая — крыли по площадям. Но во время обстрела комбата серьёзно ранило осколком мины. Я его перевязал, как мог… Продолжать бой он был не в состоянии — я переживал, сможет ли он вообще добраться до своих…

— Добрался? — уточнил Ветров.

— Да, ему повезло, — кивнул я, — встретил отставшую полуторку, которая пробила колесо. А сейчас он так же героически командует нашим подразделением, — с гордостью произнёс я, — даже в лазарет не лёг.

— С ним тоже можно будет пообщаться, товарищ бригадный комиссар? — повернувшись к Колесникову, спросил Ветров.

— Конечно, — ответил тот, — как только закончите со старшим сержантом, я дам вам сопровождающего.

— Отлично! — воскликнул корреспондент. — Итак, отправив раненого комбата с поля боя, вы решили остаться один? — вернулся он к предыдущему вопросу, не отрывая карандаша от бумаги.

— Решил, — кивнул я. — Снарядов оставалось штук шестьдесят в ящиках. Да и пушка при вражеском обстреле не пострадала. А немцы — вот они, как на ладони. Уйду — оттянут в сторону подбитый танк, закупоривший мост — колонна пойдёт дальше. А оставшись — ещё хоть на сколько-то, но задержу.

— И насколько задержали? — Ветров что-то чиркнул в блокнот и поднял глаза.

— На два с половиной часа задержал! — громыхнул Круглов, до этого молчавший. — Я бы и подумать не мог, что можно таких дел натворить с обычной сорокопяткой!

— Два с половиной часа. Один. Против танковой колонны. — Ветров изумлённо покачал головой. — Просто в голове не укладывается… Но, продолжим: Николай, расскажите подробно, как вы вели бой, оставшись в одиночестве?

Я снова отпил чай — в горле немного пересохло. В голове лихорадочно крутились воспоминания — не мои, Колины. Те самые обрывки памяти, которые всплывали в самые неожиданные моменты. Я закрыл глаза на секунду, и передо мной возникла картина: ржаное поле, жара, пыль, гул моторов. И первая вспышка выстрела.

— Головной танк мы подбили с комбатом, — произнёс я, открывая глаза. — Он как раз на мост въезжал. Снаряд в борт, чуть выше гусеницы. Танк загорелся и встал поперёк дороги, создав пробку. Потом подбили замыкающий бронетранспортёр в хвосте колонны. Колонна встала — ни вперёд, ни назад. Фрицы начали палить в нашу сторону из пушек и миномётов. Затем рассредоточились, пытаясь съехать с дороги. А там по обеим сторонам — болото. Они в нём и застревали. Я по ним и бил. По тем, кто пытался вылезти. По тем, кто стоял на дороге. Вроде бы у меня получалось…

Круглов снова одобрительно хмыкнул.

— А сколько снарядов вы израсходовали? — спросил фотокорреспондент, впервые подавая голос.

— Пятьдесят семь, — ответил я. — Из шестидесяти. Три осталось — не успел в подарочек немцам отправить — меня «подбили»… Снаряд рядом разорвался… Повезло — осколками почти не зацепило, но контузило знатно. Фрицы меня за мёртвого приняли.

— Пятьдесят семь снарядов… — почесал в затылке корреспондент. — Одиннадцать танков, семь бронемашин… — произнёс Ветров, подсчитывая что-то в уме. — Получается, на каждую подбитую машину — примерно по три снаряда.

— Не на каждую, — поправил я. — Некоторые танки я с одного попадания выводил. А некоторые — нет. Броня у «четвёрок» толстая, не всякий снаряд пробивает. Приходилось бить в уязвимые места — в борт, в корму, в смотровые щели.

Ветров быстро застрочил в блокнот. Круглов тем временем поднялся, отошёл к стене, снял с плеча камеру и принялся разглядывать меня через объектив, прищурив один глаз.

— Николай, повернитесь чуть влево, — попросил он. — Вот так. Хорошо. А теперь посмотрите на карту.

Я повернулся и посмотрел на карту, висевшую на стене. Круглов щёлкнул затвором. Потом ещё раз. И ещё.

— Товарищ бригадный комиссар, — отозвался Круглов, не отрываясь от камеры, — мне бы ещё пару кадров с пушкой сделать. Для первой полосы. Чтобы герой был виден. И чтобы пушка тоже…

— Когда к капитану Киму в батальон поедете — там и сфотографируете, — заверил его Колесников.

— Спасибо, — произнёс Круглов. — Ещё бы фото с орденом сделать…

— А вот орден пока ещё не вручили, — ответил Колесников. — Тут уж, — он виновато развёл руками, — ничем помочь не могу.

— Ладно, придумаем что-нибудь на этот счёт, — Круглов неохотно убрал камеру в футляр и вернулся за стол.

Ветров тем временем не прекращал строчить в блокнот.

— Николай, — продолжил он, — а что вы чувствовали в тот момент? Когда поняли, что остались один? Страшно было?

— Страшно, — честно ответил я. — Ведь не боится только дурак. Но со страхом справиться можно.

— И вы не думали о смерти? — тихо спросил Ветров.

— Думал, — я кивнул. — Только не о своей. О том, что если я сейчас сдохну, то колонна пройдёт. И наши ребята попадут под её удар. А этого допустить нельзя. Но больше всего я думал о том, куда следующий снаряд послать.

— Знаете, Николай, — произнёс корреспондент, — я за эту войну уже повидал героев. Лётчиков, танкистов, пехотинцев. Но то, что сделали вы… — Он покачал головой. — Это что-то немыслимое! Я напишу об этом так, чтобы каждый советский человек понял: мы можем бить фрицев. Что у нас даже один в поле воин, и способен одной пушкой остановить целую танковую колонну.

— Пишите, — кивнул я. — Пусть знают, что мы не сдадимся без боя, и не отдадим нашу родную землю! Наше дело правое! Мы победим!

Фотокорреспондент вновь взял свою камеру, поглядев на меня через видоискатель:

— Ещё один кадр. Крупно. На первую полосу… Улыбнитесь, товарищ старший сержант!

— Улыбнуться? — переспросил я.

— Да-да, улыбнитесь! — настаивал Круглов. — Люди должны видеть, что наш герой никогда не унывает! Что он жив, здоров и готов успешно бить врага и дальше!

И я улыбнулся, а Круглов щёлкнул затвором.

—