Дотянуться до легенды#2 - lanpirot

всё это на Егора Фомича и отследить его реакцию. Не думаю, что она будет сильно отличаться от реакции Колесникова. Тут либо пан, либо пропал.

— Егор Фомич, — произнёс я, помните, я говорил про первое августа — дату наступления Гудериана?

— Еще бы не помнить, — усмехнулся полковой комиссар. — Эти данные настолько идут вразрез с донесениями нашей разведки, что я даже не знаю, что с этим делать… — признался он.

— Я пока ехал, вспоминал в мельчайших подробностях, все, что слышал от Вебера… И понял — если срочно ничего не предпринять, всё для нас может окончиться слишком… плачевно…

— Ну-ка, давай в подробностях! — жестко потребовал Егор Фомич. — И вспоминай! Каждое слово вспоминай, Коля! Каждую букву!

— Три корпуса, — тихо произнёс я. — Двадцать четвёртый мотокорпус, девятый и седьмой армейские…

Я сделал паузу, давая комиссару переварить. Егор Фомич не перебил. Не хмыкнул. Не отмахнулся. Просто смотрел. Ждал.

— Вебер говорил, что двадцать четвёртый мотокорпус на днях снимется из-под Кричева. Тайно. Ночными маршами. Без радиообмена. И пойдёт к Рославлю…

Комиссар молчал. Его пальцы выбивали по колену нервную дробь.

— Дальше.

— Направления ударов, — продолжил я. — Два. Севернее Рославля и южнее. Клещами. Смыкаются восточнее города. Цель — не просто взять Рославль. Цель — окружить всю двадцать восьмую армию. Запереть… И уничтожить…

Егор Фомич дёрнулся, словно я его ударил. Не сильно. Но ощутимо.

— Окружить? — переспросил он хрипло. — Всю армию?

— Всю, — кивнул я. — Вебер говорил об этом как уже о решённом деле. Как о свершившемся факте — «когда сомкнут кольцо». Он даже дату называл, когда кольцо закроется. Третьего августа. Плюс-минус день.

Комиссар отвернулся к окну. Долго молчал. Я видел, как ходят желваки на его скулах, как он сжимает и разжимает кулаки на коленях.

— Это не укладывается в имеющиеся разведданные… — произнёс он наконец. Голос полкового комиссара был глухим, сдавленным. — Три корпуса? Семь-десять дивизий. А у нас… три… С растянутыми коммуникациями после наступления… Если это правда…

Он не договорил. Да и не нужно было. Я и сам знал, что будет. Если это случится (а оно случится, если мои сведения не примут во внимание) — двадцать восьмая армия обречена.

Егор Фомич снова замолчал. Его пальцы перестали барабанить по колену. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку — куда-то сквозь пыльное стекло «эмки», сквозь багровое зарево заката, сквозь канонаду, которая звучала всё ближе и ближе.

— Четыре дня? — шокированно произнёс он наконец, едва шевельнув губами. — У нас всего четыре дня?

— Четыре дня, — подтвердил я.

— Колесников обязательно должен это услышать! — произнёс Егор Фомич. — Но не от меня. От тебя. Лично. Я могу подтвердить, что ты был внедрён в группу диверсантов Абвера. Сведения — оттуда… И действовать надо срочно!

Я кивнул. Именно этого я и ожидал.

— И вот что, Коля, — комиссар наклонился ближе, понизив голос, хотя шофёр и так ничего не слышал за гулом мотора и канонадой. — Если ты ошибаешься… Если Вебер тебя дезинформировал… Если это всё — ловушка, чтобы мы остановили наступление… Ты понимаешь, что будет?

— Понимаю, — кивнул я. — Я готов ответить за точность информации своей головой.

— Не только твоя голова полетит, Коля, — печально улыбнулся Егор Фомич. — Но и моя. И Колесникова. И Качалова. Понимаешь?

— Понимаю, — повторил я. — Но если я прав…

— Если ты прав, — перебил он, — то у нас есть шанс. Четыре дня. Чтобы не потерять всю армию…

«Эмка» подпрыгнула на очередной колдобине, и нас обоих основательно тряхнуло.

— Мы почти на месте, — произнёс Егор Фомич.

Впереди показалась тёмная и угрюмая стена леса. Машина свернула с шоссе Рославль — Смоленск и нырнула под полог ближайших деревьев.

Лес был оцеплен и перекрыт ротой охраны штаба армии и бойцами Особого отдела. Попасть сюда без особого спецпропуска было невозможно. Но документы Егора Фомича позволяли нам преодолевать многочисленные КПП. Наконец «Эмка» остановилась у землянки, перекрытой толстыми брёвнами и маскировочной сетью.

— Приехали, — произнёс Егор Фомич, выбираясь из машины. — Полевой КП.

Я вышел следом, разминая затёкшие ноги. Спина гудела после долгой тряски по разбитой дороге, а в голове всё ещё крутились обрывки мыслей, не давая сосредоточиться на главном.

Волевым усилием я выбросил всё лишнее из головы и взял себя в руки.

— Идём, — бросил Егор Фомич, направляясь ко входу в блиндаж. — Помни, что Колесников сам приказал доставить тебя к нему. А то, что ты ему сейчас расскажешь — только стечение обстоятельств…

Я кивнул, понимая, о чем он хочет мне сказать. Часовой у входа в блиндаж козырнул, увидев документы комиссара, и пропустил нас внутрь. Довольно просторный блиндаж командования 28-й армии, освещённый тусклыми лампочками, запитанными от полевого генератора, был забит людьми — офицеры с папками, телефонисты с наушниками, курьеры с пакетами. В помещении стоял монотонный гул — все громко разговаривали хриплыми от усталости голосами.

Мы прошли вглубь блиндажа — Егор Фомич уверенно повёл меня мимо суетящихся штабных офицеров, мимо связистов, склонившихся над аппаратами, мимо курьеров, топчущихся у выхода. В дальнем конце блиндажа, за перегородкой из горбыля, виднелась дощатая дверь, у которой стоял ещё один часовой. Егор Фомич кивнул ему, и тот, узнав полкового комиссара, посторонился. Комиссар коротко постучал костяшками пальцев по доскам.

— Войдите! — раздался изнутри голос — резкий, отрывистый, привыкший командовать.

Егор Фомич толкнул дверь, и мы вошли. Вот здесь, в отличие от основного помещения, будет тесновато, если сюда набьётся хотя бы десяток человек. Большую часть пространства занимал массивный стол, сколоченный на скорую руку из струганных досок. Он был завален документами и папками.

На бревенчатой стене — большая оперативная карта с воткнутыми в неё флажками: красными и синими. У окна-амбразуры — телефонный аппарат и полевой телеграфный ключ, похоже, прямая связь со Ставкой у бригадного комиссара имелась.

За столом сидел человек. Невысокий, коренастый, с зачесанными назад светлыми волосами, с тяжёлым подбородком и глубоко посаженными глазами, которые смотрели на мир с тем самым выражением, какое бывает у людей, привыкших принимать решения и нести за них ответственность. На петлицах — ромбы бригадного комиссара. Похоже, это и есть Колесников.

Бригадный комиссар поднял голову от бумаг и посмотрел на нас. Его взгляд скользнул по Егору Фомичу, затем