Дотянуться до легенды#2 - lanpirot

Колесников мне поверит. Он может решить, что я паникёр или провокатор. Но я должен попытаться. Ради оклеветанного командарма Качалова, ради тысяч бойцов двадцать восьмой армии, которые погибнут в котле или сгинут в плену.

Но у меня есть еще аргументы: шифры, рация и радист. Если продумать как следует «радиоигру» с немцами, моя информация тоже может косвенно подтвердиться…

— Ты чего такой хмурый, Коля? — голос Егора Фомича выдернул меня из мрачных раздумий.

— Думаю, товарищ полковой комиссар, — ответил я, подбирая слова.

— Думать, это хорошо, — согласился Егор Фомич. — А ты уже доказал, что думать умеешь. О чем, если не секрет?

— О том, что будет дальше, Егор Фомич…

[1] В июле 1941 года роли генерал-лейтенанта Владимира Качалова и бригадного комиссара Василия Колесникова распределялись строго по принципу института военных комиссаров, который Сталин восстановил 16 июля 1941 года. Это означало полное двуначалие: комиссар был не подчиненным генерала, а его законным соруководителем. Любой приказ по 28-й армии имел силу только тогда, когда на нем стояли две подписи — Качалова и Колесникова.

Глава 10

— Что будет дальше — никто не знает, — произнёс комиссар и замолчал.

Молчал он долго, глядя в окно. Я тоже не торопился с разговором — слишком много мыслей крутилось в голове, слишком много ставок было поставлено на то, что произойдёт в ближайшие часы. Машина тем временем выехала на разбитую грунтовку, и «Эмка» запрыгала по колдобинам, словно норовистая кобыла на неровной мостовой.

Шофёр — немолодой уже мужик с обветренным лицом и седыми висками — не проронил за всю дорогу ни слова, уверенно вращая баранку, аккуратно объезжая глубокие ямы, воронки и колеи, оставленные тяжелой техникой.

Я достал из кармана портсигар Иванова, повертел его в руках. Красная эмаль звезды тускло поблёскивала в лучах солнца, пробивающихся сквозь пыльное стекло «эмки», словно застывшая кровь.

«Пусть и тебе послужит», — вспомнил я слова подполковника.

— Егор Фомич, — произнёс я наконец, — а далеко ещё до штаба?

Комиссар оторвал взгляд от окна:

— Километров тридцать ещё. Может, чуть больше. Полевой командный пункт сейчас в лесу, в километре юго-восточнее станции Стодолище. Это к северо-западу от Рославля, у самой линии фронта. Командарм Качалов и бригадный комиссар Колесников оттуда всей армией сейчас руководят.

— И какой он, бригадный комиссар? Он ведь меня к себе затребовал? — поинтересовался я между делом.

— Колесников-то? — чуть помедлив с оценкой, не сразу ответил Егор Фомич. — Василий Тимофеевич — человек непростой. Упрямый — до жути! Но если какую цель себе поставил — в лепёшку расшибётся, но выполнит. Но и с понятием, если ему всё чин по чину разложить. Умный весьма, да…

— А от меня-то ему чего понадобилось?

— Ну, просто так он служивых к себе не вызывает. Значит, есть у него к тебе какой-то интерес. Какой именно — не скажу. Он мне не докладывает, — пошутил полковой комиссар.

— А вы-то и не спрашивали, наверное? — поинтересовался я.

Егор Фомич хохотнул:

— Спрашивать у члена Военного совета, зачем ему понадобился старший сержант? — Он покачал головой. — Не тот уровень, Коля. Сказано — доставить. Я доставил. А дальше — уж как карта ляжет. Один совет дам — говори чётко, по делу, не мямли. Колесников пустую болтовню не терпит.

Я кивнул, принимая совет к сведению.

— А уж после беседы с Колесниковым вернёшься в свою батарею. И будешь ты, Коля, дальше фрицев из пушки щёлкать, как фигурки в тире. Если, конечно, не передумаешь — мне такие люди в Особом отделе во как нужны! — И он чикнул себя ногтем большого пальца по горлу.

Я усмехнулся, хоть шутка была так себе. Но то, что Егор Фомич умудряется еще шутить, вселяло надежду, что и Колесников окажется вменяемым человеком. Дорога, казалось, тянулась бесконечно. Солнце уже село, и небо на западе горело багрово-оранжевым заревом — то ли закат, то ли пожарища. Мы проехали несколько заградительных постов, где Егор Фомич предъявлял документы и что-то тихо говорил часовым. Нас пропускали, и мы ехали дальше.

Канонада слышалась всё отчётливее. Где-то на севере непрерывно ухали тяжёлые орудия, и этот звук напоминал далёкую грозу — глухие, размеренные удары, от которых слегка дрожала земля под колёсами «Эмки». Фронт был совсем рядом.

Я прикрыл глаза, повторяя, что собирался сказать Колесникову. Я знал, что на сегодняшний день в Ставке считали, что перед 28-й армией находятся лишь утомленные и разрозненные части противника. Разведка фронта критически опаздывала, и верховное командование принимало решения по устаревшим на 2–3 дня сведениям.

До вчерашнего дня армия Качалова еще успешно наступала[1], в штабах царил сдержанный оптимизм, и Ставка требовала гнать немцев дальше. Но сегодня наступление замедлилось. Ставка требовала ускорить продвижение на Смоленск. Никто не знал (а разведка не сумела добыть эти важные сведения), что Гудериан уже отдал приказ 24-му мотокорпусу тайно идти маршем под Рославль.

Состав ударной группировки врага включал третью и четвёртую танковые дивизии, десятую моторизованную и еще четыре пехотных дивизии.

Направления ударов — севернее и южнее Рославля, клещами, с целью окружения армии генерал-лейтенанта Качалова.

Последующие два-три дня 28-я армия будет топтаться на месте, а немцы успешно развернут подошедшие части, и подготовят мощное наступление, которое начнётся именно первого августа, как и сообщил мне Вебер. У Качалова и его штаба есть еще четыре дня. Четыре дня, чтобы остановить заведомо (для меня) провальное наступление, окопаться, подтянуть резервы. Или хотя бы не дать себя окружить.

А вот теперь мне стоило основательно подумать, как всё это донести до члена Военного совета. Не мог же я заявить на «голубом глазу»: «Товарищ Колесников, я знаю будущее, поверьте мне, пожалуйста!» Это даже не смешно, меня бы сочли сумасшедшим. Хуже — провокатором. Или, что ещё хуже — паникёром, которого и к стенке не грех поставить по законам военного времени.

Нет. Мне нужна была легенда. Обоснование. Подтверждённый источник информации, в который поверят. И он у меня был — Вебер. Дата первого августа — это не мои больные фантазии. Это данные, полученные от резидента Абвера, и я их уже озвучил. А остальное…

Остальное я добавлю сам. Номера частей, направления, сроки. Всё, что всплывало в моей памяти из тех книг и документов, которые я читал в той, другой жизни. Для начала я решил осторожно вывалить