Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

с Александром проходить геометрию. К концу 1791 года, как показывает отчет Лагарпа, они добрались уже до сложных задач об извлечении корней и свойствах параболы. Точные науки вообще без труда давались Александру, а выполненные в его тетради решения задач служили потом пособиями для Константина.

Но наряду со способностями Лагарп отмечал в Александре и зачатки отрицательных черт, а потому всерьез был обеспокоен воспитанием его характера. Среди них на первом месте находилась лень. Уже 10 июля 1785 года (когда Александру было 7 с половиной лет) Лагарп в обобщающем отчете на имя Салтыкову впервые написал: «Его Высочество одарен большим умом, способностями, проницательностью и быстротой соображения, однако склонен к медлительности, когда до дела доходит. Не однажды обнаруживал готовность к тому, чтобы за него другие размышляли». Лагарп внимательно следил за работоспособностью мальчика и был уверен: «Пишет Его Высочество такие диктовки, какие ему вполне по силам: я в этом ежедневно убеждаюсь по лицу его и глазам». Поэтому необходимо «помешать Его Высочеству к медлительности привыкать и принудить его, собственные таланты употребляя с пользой, все, что ему по силам, обдумывать и исполнять быстро и самостоятельно». По мнению наставника, «этот изъян нынче одолеть легко, но через несколько лет будет очень трудно» (в том же письме Лагарп просил у Салтыкова разрешения привлечь к их занятиям еще одного, более старшего мальчика, чтобы усилить соревновательный элемент)[74].

Однако жалобы на лень Александра повторялись из года в год в новых записках Лагарпа, то есть справиться с этим было не так просто, а упрямство Александра в отношении определенных своих черт было не меньшим, чем у Константина. Лагарп выделял два, на его взгляд, ведущих недостатка в старшем внуке Екатерины II: «склонность избегать всего, что требует труда», и «привычка мешать игры с серьезными занятиями» (отчет от 9 сентября 1786 года). Их влияние на характер Александра оказывалось в целом очень весомым: «К сожалению, я должен прибавить, что добрые задатки эти парализуются сильной наклонностью к беспечности и вялостью. […] Он часто понуждал меня подсказать то, что ему было давно уже хорошо знакомо, единственно из боязни умственного труда, которая мешала ему дойти до вывода самому».

Анализ сохранившихся записочек, которыми обменивались Лагарп и его юный ученик в 1785–1790 годах, позволяет проиллюстрировать некоторые выводы швейцарского педагога.

Вот, например, одно из первых посланий, написанных Александром по-французски, со значительным числом ошибок, с датой 11 сентября 1786 года (ему скоро исполнится девять лет): «Сударь, горестно мне что вам неможется. Господин Салтыков приказал нам с братом порусски учится покуда бумаги не нашли а Клавдий ушел. Остаюсь Ваш всепокорнейший и послушнейший слуга Александр».

Обращает на себя внимание, что Александр уже хорошо выучил заключительную формулу письма – «всепокорнейший и послушнейший слуга», но в написании других слов действительно (как и отмечал Лагарп) руководствуется их звучанием, а не правилами правописания: выражение «Клавдий ушел» Александр пишет как Clavdi et s'analé вместо орфографически верного est s'en allé, а точнее, по правилам спряжения возвратных глаголов, s'en est allé. Но самое главное – смысл письма, скрывающийся за сожалением о болезни учителя, состоит в приискании оправдания, из-за которого Александр с братом ничего не делали на уроке («бумаги не нашли»).

Похожая история разворачивается в последовательности из четырех записочек 1786 или 1787 года (первая из них цитировалась выше): Лагарп заболел, и Александр пишет ему, что не сможет выполнить заданного ему урока, ибо тетрадь по римской истории заперта на ключ. Лагарп посылает Александру искомый ключ с повторением задания и небольшим увещеванием: «Чем больше Вы узнаете, тем лучше почувствуете, сколь приятно знания иметь. Нет другого способа сделаться полезным гражданином, а это звание первейшее, и я от всего сердца желаю Вам однажды его удостоиться». И тут же выясняется, что ключ был не нужен, а тетрадка все это время лежала на учебном столе – в чем Александр, впрочем, честно признается, посылает ключ назад и сообщает, что теперь уж точно выполнит все задание.

Когда Александр немного подрос, Лагарп стал диктовать ему тексты, которые должны были показать, что тот сожалеет о своей лени и нежелании учиться (этот дидактический прием проповедовали в XVIII веке многие педагоги):

2 марта, когда спрошено было у меня, чему обучился я на последнем уроке Истории, не только не потрудился я отвечать, но по лености великой и безразличию даже вспомнить не пытался; посему говорил сам не зная что. Уверен, что если так пойдет, стану человеком весьма ловким; ибо для сего никакого труда не требуется, а ежели сам себя почитаю существом весьма совершенным, так мне и дела нет, что люди здравые о невежестве моем сокрушаются. Так приятно никакого труда себе не давать, что пускай бы другой взамен меня ходил, ел, пил и говорил, я только одного хочу на статую походить.

Или другой пример подобного рода: «Я ни соревновательного духа, ни желания учиться не имею никакого, коли могу есть и пить, забавляться как дитя шестилетнее и болтать как попугай, более ничего мне и не надобно. Я и без того большой умник, на что же еще трудиться? Принцы как я знают все не учась ничему».

Одиннадцатилетнему Александру Лагарп впервые делает письменный выговор за систематические опоздания на уроки со словами, что «беспорядок и небрежение обязанностями» со стороны юноши ему ненавистны, и призывает «истребить в себе оба эти порока». Это, впрочем, не понравилось ученику: из ответной записки Александра можно понять, что ему «очень досадно» такое мнение о нем Лагарпа, а также еще, что швейцарец кому-то сказал, якобы Александр «чванится». Хотя юный великий князь просит у своего учителя прощение за все это, но по его ответу можно понять, насколько он задет за живое резким тоном замечаний. Вспомним, как с раннего детства Александр привык нравиться всем окружающим, получая ответные любезности, – и становится ясно, что эта его черта характера никуда не ушла, но теперь переживает испытание в столкновении с твердостью Лагарпа, который хочет говорить о нем правду.

На 13-м году, сразу после своего дня рождения Александр по указанию Лагарпа завел специальный дневник, который был сперва озаглавлен «Тетради, заключающие в себе деяния великого князя Александра», а затем просто – «Архив позора». Его записи датированы декабрем 1789-го и июнем – сентябрем 1790 года, а содержание перекликается с упомянутыми записками. Здесь Александр должен был бичевать собственный характер и неблаговидные поступки, несомненно под контролем учителя. Например, 19 июля 1790 года он пишет: «Я ленивец, преданный беспечности, неспособный думать, говорить, действовать. Каждый день на меня жалуются; каждый день я обещаю исправиться и нарушаю данное мною слово. Как во