Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

закричал: „Щенок вы этакий, как вы смеете так говорить“»[420]. Маковский тщательно и бескомпромиссно охранял общество передвижников от любых новых веяний. Именно его ригоризм стал главной причиной выхода из ТПХВ группы, образовавшей потом Союз русских художников. Тем не менее к началу 1910-х годов Маковского самого «пробила» французская живопись. «Вот где бьется пульс мирового искусства, – восклицал он в газетном интервью, рассказывая о своих впечатлениях от посещения парижских салонов. – По-моему, каждый русский художник ежегодно должен совершать туда паломничество, чтобы учиться, учиться и учиться»[421]. Впрочем, ни на него самого как живописца, ни на его педагогическую деятельность в Академии это позднее увлечение никак не повлияло.

Модоров, несомненно, считал Маковского, наряду с Фешиным, своим главным учителем, однако не оставил о нем ни одного сколько-нибудь распространенного высказывания. Только дочь Модорова зафиксировала его отношение, написав, что «папа» Маковского «боготворил»[422]. В середине 1910-х годов авторитет старого льва передвижничества не был поколеблен ни критикой, ни известным разочарованием части учащейся молодежи. Маковский оставался фаворитом зрителей в стране и на зарубежных выставках[423], имел коммерческий успех. Любимца широкой публики охотно подделывали; фальшивки часто встречались в антикварных магазинах столицы[424]. В 1915 году художника широко чествовали в связи с 50-летием творческой деятельности. Держался Владимир Егорович соответственно, как настоящий генерал от искусства: «Тон его был решительный, повелительный, не допускающий возражений и сомнений»[425], с изрядной долей апломба и металлическими нотками в голосе.

Хотя руководство Маковского было востребовано у студентов, в мемуарах часто проводится мысль, что выбор его мастерской определялся мотивами, далекими от искусства. Еще Петр Нерадовскийo считал, что к «влиятельному члену академии шли… желавшие сделать карьеру»[426], замечая, кстати, как «было много» среди учеников Маковского «иконописцев с большой и строгой выучкой, полученной ими в московских иконописных мастерских, а затем окончивших Московское училище»[427]. Конъюнктурные надежды имели под собой основания: «Стипендиатами за границу посылались почти исключительно ученики Маковского…»[428] В качестве метафоры практицизма, царившего в окружении профессора, Нерадовский предлагал историю одного такого стипендиата, потратившего все деньги, отпущенные ему на заграничную командировку, для покупки лавки в родном городке, где он и осел, позабыв о художестве. Мемуарист был убежден, что такое могло случиться только у Маковского[429].

Если в начале века в его мастерской сосредоточенно подражали стилю руководителя, то перед революцией уже почти не было и этого. Обозревая названия несохранившихся студенческих работ Модорова, пресловутые «жанрики» просвечивают лишь в трех-четырех из них. Это, например, «Рыболовы (в имении Щербакова)», «Девка», «Никитыч за бутылкой»[430]. В 1908 году, после ухода Репина из Академии, многие его ученики перешли к Маковскому, что, по-видимому, совпало с моментом, когда Владимир Егорович в значительной степени утратил стимулы к преподаванию[431], пустив многое на самотек. Товарищ Модорова Василий Кучумовo свидетельствовал, как «вся мастерская Маковского совершенно изменила свое лицо, бытовых картин почти не стало, а <студенты> брались за те темы, которые интересовали в тот период. Влияние Маковского и других преподавателей… вообще было очень невелико»[432]. Кучумову вторит Георгий Савицкий, поступивший в мастерскую Маковского в 1910 году. По его мнению, «как преподаватель он был довольно слаб, редко бывал в мастерской, да и вообще не особенно интересовался преподавательской работой»[433]. Савицкий вспоминал, что, «когда ученики обращались к Маковскому за советом в выборе сюжета, он отвечал: „Не мудрствуйте лукаво. Посадите за стол натурщиков пить чаек и напишите“»[434]. У Маковского «бывало и так, что специально усаживались натурщики, которым предлагалось выражать какое-либо душевное состояние: размышление, любопытство, одиночество и т. д.»[435].

Похоже, именно подобным образом Модоров написал в начале 1918 года портрет старика, которым всю жизнь потом весьма дорожил и который постоянно держал при себе. Картина называлась по-разному[436], а одно из названий, «Этюд с натурщика», подтверждает нашу догадку об истории ее создания. В этой работе крепкий рисунок и добротную живопись почти перечеркивает впечатление ложного психологизма, нарочитость придуманной характеристики. Так выглядели плоды школы Владимира Маковского времени ее упадка, когда в ней оставалось в лучшем случае одно натаскивание на «типическое». Само учительство было, по выражению Ефима Чепцоваo, «общего характера»[437], с редкими «дивертисментами» мастера, еще способного под настроение удивлять, как встарь. Например, в один сеанс написать позирующего почти в натуральную величину, выявив при этом индивидуальность модели[438]. Такие эффектные показы мало помогали студенту. В отношении решения задач учебного рисунка помощь приходила не столько от профессора, сколько от ассистента Маковского – Александра Георгиевича Новиковаo, который придерживался методики Чистякова[439]. Впрочем, никакой целенаправленной программы все равно не предлагалось. Александр Соловьёв вспоминал, что однажды «как высшее достижение был выставлен небольшой альбомный рисунок натурщицы в пошлой, игривой позе, выполненный синим карандашом в „ретушерской манере“»[440].

Перед революцией в мастерской Маковского отсутствовала даже возможность учиться друг у друга – таким слабым был ее состав[441]. Можно назвать только Глеба Ильинаo и будущего ахрровца Илью Рыженкоo – имена прочих однокашников Модорова ничего не скажут не только любителю, но и историку искусства. Поэтому единственной отдушиной было посещение других мастерских, что правилами ВХУ не возбранялось.

Евгений Александрович Калачёв. Фото. 1913. РГИА

Модоров любил ходить к баталистам. Мастерскую Самокиша за веселую, оживленную обстановку в Академии звали «маленьким Парижем»[442]. Когда стихали разговоры об искусстве, о выставках, там слушали граммофонные пластинки с хорошей музыкой. В «маленьком Париже» Модоров нашел себе товарища на долгие годы – омича Евгения Калачёваo, [443]. Этот молодой сотник Сибирского казачьего войска расстался с военной службой из-за любви к искусству. Было у него с Модоровым что-то общее в одержимости идеей стать живописцем. Калачёв собирался поступать в МУЖВЗ сразу после окончания кадетского корпуса, но помешала смерть отца. Пришлось продолжить военное образование в Петербурге, в Николаевском кавалерийском училище, а потом тянуть лямку строевого офицера на родине. Тем не менее, как написал Калачёв в одном письме, «заветная мечта об искусстве не покидала меня ни на минуту»[444]. Отдав три года службе, он оставил ее, чтобы на свой страх и риск пробиваться в художники. Уехал сначала в Москву, откуда перебрался в Петербург. «У меня началась голодная, полная всевозможных лишений жизнь, – рассказывал Калачёв. – Материальной поддержки я не мог ожидать абсолютно ни от кого… Жил… исключительно собственным случайным заработком, делая копии, реставрацию и т. д.»[445]. В 1911–1912 годах Калачёв неудачно держал экзамены на живописное отделение ВХУ. Он пробовал готовиться в частных студиях Бернштейна и Гольдблатта, но занятия скоро прерывались из-за безденежья. Приходилось самостоятельно совершенствоваться