Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

сердцем в руке осеняет надпись: «Свободным художествам». Об общей атмосфере тех дней позволяют судить воспоминания студента архитектурного факультета Александра Самохвалова: «Мы организуем столовую для революционных солдат, ушедших из казарм. Наша „подмога“ первому шагу революции – наша столовая в стеклянной мастерской академического сада – батальной мастерской. Как-то сразу все сделалось: и столы, и скамьи, и котел, в котором варилась еда. Солдаты недоверчиво отдавали винтовки, но мы на глазах у них ставили эти винтовки в ближайший угол, и они успокаивались. Это была система помощи революции во всех учебных заведениях, по крайней мере Васильевского острова. Мне пришлось видеть разгром полицейского участка на Большом проспекте… Революция потребовала лозунгов, знаков, плакатов… К нам в Академию являлись рабочие с заводов и фабрик и приносили тексты лозунгов и красную материю. Мы писали эти лозунги, стараясь украсить их эмблемами производства: наковальнями, шестернями, молотами, серпами и так далее. Небольшая группа, в которой был и я, обратилась к ректору… Леонтию Николаевичу Бенуа с просьбой предоставить нам одну из великого множества красных скатертей в Академии художеств для водружения красного флага над зданием. Он, без всяких противоречий, рекомендовал нам взять самую большую красную скатерть, обшитую бахромой, и мы ее торжественно водрузили над куполом конференц-зала Академии…»[470]

Петроград неудержимо митинговал. Студенты старались успеть всюду, ничего не упустить. На Марсовом поле Модоров впервые увидел и услышал Ленина, только что вернувшегося из эмиграции. Он «выступал перед многотысячной армией фронтовиков и гарнизона, рабочих и студентов и просто граждан Петрограда»[471].

У братской могилы на Марсовом поле. Члены Временного правительства, Исполкома Совета рабочих и солдатских депутатов у знамени учеников Академии художеств. Федор Модоров в третьем ряду справа. Март 1917. Газетная репродукция фотографии К. Буллы

Революционное одушевление студенческого большинства, лояльность преподавателей, присягнувших Временному правительству, не защитили Академию от угрозы быть разрушенной в числе первых, самых одиозных, институций старого строя. Такую драматическую коллизию подготовила традиция многолетней критики в ее адрес. Журналисты, искусствоведы, художники затупили немало перьев, обличая академические традиции в косности и реакционности. Теперь же, как писал Николай Пунин, «к… давней ненависти прибавилась ненависть 17-го года»[472], обратившаяся на все, что ассоциировалось с официозом самодержавного государства. Стремлению уничтожить Академию естественным образом противостояла ее профессура и связанные с ней художники. А. Н. Бенуа, например, оценивал Академию как «великолепную машину», только потерявшую ход из-за дурного управления[473]. Впрочем, консерваторы тоже понимали, что чем-то придется поступиться ради сохранения целого. Копья ломались именно вокруг толкования глубины преобразований.

В начале марта 1917 года руководство Академии пыталось найти опору у новой власти. Чтобы погасить накал страстей и перехватить инициативу, было объявлено о создании специальной академической комиссии, призванной разработать принципы реформы. Видную роль в ней играл В. Е. Маковский, как и вообще во всей обороне против сил, желавших разрушить Академию. В этой ситуации противоборства студенты превратились в важную силу. Они создали комиссию, которая разрабатывала свой вариант компромисса. Александр Самохвалов называл ее руководителем Николая Радлова[474]. Меньшинство учащихся заняло охранительную позицию, большинство – радикализировалось. Модоров оказался среди лидеров умеренной части студентов. Много позже, в 1920–1930-х, бывший однокашник Модорова по ВХУ, Петр Киселисo, вспоминал о его заметной общественной роли[475]. Как можно догадаться, Маковский пытался воспользоваться авторитетом своего ученика в завязавшейся борьбе. Так, 5 марта на общем собрании студенчества была оглашена программа перемен. Желали реформу, «включающую выборность профессоров, коллегиальное управление, расширение политических и учебных прав студенчества»[476]. Также требовали возвращения тех, кого ранее администрация отчислила по политическим причинам. В качестве срочной меры предлагалось устранить с поста президента Академии великую княгиню Марию Павловну и двух-трех наиболее ненавистных чиновников.

Было бы странно, явись свобода только в потоке словопрений бесконечных собраний. Артистическим образом всероссийского «праздника непослушания» стало объединение «ЖАС»[477], разместившееся в одном из залов ВХУ, неподалеку от граверных мастерских. Стены на скорую руку декорировали росписями, сделанными на рулонной бумаге. «ЖАС» превратился в филиал знаменитого артистического кафе «Бродячая собака» и только что открывшегося «Привала комедиантов». Здесь тоже жизнь начиналась глубоким вечером, когда закрывались театры. Завсегдатаями были актеры, поэты и, конечно, студенты. Читали стихи, импровизировали, танцевали… «Чудесная музыка, полумрак. И в этом полумраке кто-нибудь шепнет, что немецкий дирижабль над Петроградом»[478], – вспоминал Самохвалов.

Модорова не привлекала богемная среда – он всерьез увлекся политикой, и политика на первых порах отвечала ему взаимностью. Переплетение революционных событий неожиданно поставило молодого художника в круг людей, имена которых были известны всей России. Творческая интеллигенция двух столиц, не успев поприветствовать Временное правительство, немедленно сконцентрировалась на желании самостоятельно формировать культурную политику. Оппозиция «министерству изящных искусств» структурировалась под крылом А. М. Горького. На 12 марта 1917 года был назначен грандиозный митинг художественной интеллигенции. Но за три дня до того, 9 марта, в зале Совета Академии художеств состоялось «собрание организационного бюро»[479]. Судя по сохранившемуся списку, на нем присутствовали 73 человека[480]. Среди них были инициаторы собрания: архитекторы Александр Таманов и Владислав Ястржембский, поэт Федор Сологуб, мирискусники Степан Яремич, Иван Билибин, футурист Илья Зданевич, идеолог петроградских левых Николай Пунин со своим другом Львом Бруни, члены Императорской Академии художеств Илья Гинцбург, Владимир Беклемишев, Владимир Маковский, Николай Дубовский и другие.

Федор Модоров. Фото (сепия). 1917. Мстёра. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Федор Модоров фигурировал в составе участников как делегат Общества мстёрских иконописцев[481]. Это название не раз встречается в архивных документах весны – осени 1917 года, отразивших попытки деятелей культуры организоваться, чтобы стать самостоятельным центром политической силы. Адрес общества иконописцев совпадает в источниках с адресом Модорова: Васильевский остров, Одиннадцатая линия, д. 34, кв. 85.

Владимирские иконники, конечно, работали в столице, в частности в реставрационной мастерской Русского музея[482], в Обществе поощрения художеств[483]; кто-то вел свое дело[484], кто-то учился[485]. Можно было бы предположить, что Модоров, создавая общество, просто поддался импульсу революционной лихорадки, которая творила в те дни самые разнообразные объединения, вроде «Первого Дамского художественного кружка». Однако правдоподобнее другая версия. В ситуации, когда назревало рождение мощной структуры, претендовавшей на монопольное решение вопросов культурной политики, важно было участвовать в его работе, иметь право голоса. И чем больше контролируемых голосов, тем лучше. Вероятно, проект Общества мстёрских иконописцев был связан с острой борьбой вокруг Академии художеств и порожден практическим умом Владимира Маковского.

Двенадцатого марта, в девятом часу вечера, в Михайловском театре открылось «собрание деятелей искусства всех отраслей»[486]. В зале – почти полторы тысячи человек