Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

к нему относились как к блаженному, однако любили, стараясь ничем не обидеть. К этому же «почтенному» кругу выпускников принадлежали Исаак Бродскийo, ценимый за мастерство; коммерчески успешные Степан Колесниковo и Виталий Тиховo; а также Александр Яковлев, известный под кличкой Саша-Яша, отражавшей его легкомысленный образ. Своеобразной славой пользовался график и живописец Василий Беляшинo, чей «раблезианский» характер открывался в многочисленных автопортретах и рассказах об эротических приключениях, которыми он регулярно развлекал благодарную студенческую аудиторию. В модоровском домашнем собрании картин сохранился небольшой автопортрет Беляшина в типичной для него форме ролевой самопрезентации. Уважаемые молодые «ветераны» обычно располагались за почетным первым столом, приковывая к себе взоры. Среди однокашников Модорова раннее признание товарищей получил пейзажист Михаил Гужавинo – в нем видели нового Левитана. Ученик Кардовского Николай Радлов, выделявшийся высокой образованностью, уже был известен как журналист, художественный критик, искусствовед… В столовой периодически устраивались вечера. Приглашали то чтеца-декламатора, то виртуозного балалаечника, то исполнительницу цыганских романсов. Событием были концерты Федора Шаляпина, когда столовая едва могла вместить всех желающих послушать великого певца.

Василий Беляшин. Автопортрет. 1910-е. Из собрания А. Ф. Модорова

Многие из тех, кто в одно время с Модоровым учился в Академии, вспоминая о ней, так или иначе пытались передать ощущение особой ауры – стен, которые учат. При этом имели в виду не только библиотеку, прекрасный музей и интерьеры, украшенные рисунками Александра Иванова, Петра Соколова, Валентина Серова, эскизами Михаила Врубеля, – в широком смысле стенами, частью Академии были Академическая дача («Академичка»), где студенты, особенно малоимущие, проводили лето, и академическая ложа в театре. «Академичка» плохо совмещалась с летней программой Модорова, включавшей обязательное посещение Мстёры. Зато в Мариинку он всегда стремился. Получить билеты можно было, участвуя в розыгрыше. Если победители лотереи не могли за них заплатить, то уступали товарищам.

Федор Модоров. Мстёрский пейзаж. 1916. Из собрания А. Ф. Модорова

Периферия академической жизни своеобразно простиралась до знаменитых пивных Васильевского острова, поскольку тамошними завсегдатаями были художники и студенты Академии. Герой романа Вениамина Каверина так описывал одно из этих притягательных мест: «Идешь себе где-нибудь по Двадцать седьмой линии, и вдруг в угловом доме… стоит пивная. И все что угодно вы в ней можете получить! Колбаски эти, заперченные до того, что дух захватывает с непривычки. Горох к пиву. Воры сидят. И хозяин – тоже, несомненно, вор, но благообразный, почтенный, с окладистой бородой и с глазами ясными, молодыми. Очень хорошо»[371]. Особенной популярностью у студентов ВХУ пользовалась пивная «Скворец» на Шестой линии. Там когда-то обитал настоящий, живой, скворец. Он и дал название заведению. Кроме художников, это место облюбовали студенты консерватории. Для Модорова, с его комплексом трезвенника, «Скворец» был самым подходящим местом. Петр Покаржевский вспоминал, что хозяин пивной завел патефон с пластинками симфонической музыки, записями русских и итальянских певцов. «Наши… и консерваторцы ходили туда не столько за пивом, сколько из желания послушать Аделину Патти, Карузо, или… Шаляпина, Собинова, музыку модного тогда Вагнера»[372].

Жизненное расписание Модорова было достаточно жестким. С самого начала учебу в ВХУ он совмещал с занятиями на двухгодичных курсах Министерства просвещения, устроенных при Академии. Их возглавлял сын Владимира Маковского – Александрo. Выпускники курсов получали право преподавать графические дисциплины в высших учебных заведениях и соответствующий классный чин. Некоторые эту стезю презирали. Например, Милашевский писал: «Художник, окончивший Академию и не рисковавший свободно плыть по житейскому морю… предпочитал „местечко“, ежемесячное жалованье. Поэтому в „учителя рисования“ попадал определенный психологический тип человека – трусливого, робкого, добросовестно выполняющего все предписания начальства»[373]. В отношении Модорова приведенное обобщение не выдерживает критики. Его личные обстоятельства постоянно призывали к осмотрительности и прагматизму. Привлекал не синий сюртук, не фуражка с кокардой, а простой житейский расчет, который гарантировал бы верный доход. К тому же слушателям курсов со второго года обучения полагалась стипендия, а по окончании[374] разрешалось учительствовать. Модоров до самой революции подрабатывал в железнодорожном училище на станции Саблино, где вел рисование и черчение[375]. Как и в Казани, существенным, хотя и непостоянным источником дохода были творческие работы. «С выставок продавались этюды, – вспоминал художник, – это помогало нам с матерью поднимать семью»[376]. Брата Иосифа он тоже ежемесячно поддерживал из своих невеликих доходов. В 1915 году в Петроград приехал Михаил Модоров, окончивший Мстёрскую иконописную школу и поступивший в столице к антиквару М. М. Механкову[377]. Забота о близких для Федора продолжала оставаться главной. Материальная стесненность его в эти годы была не столь велика, сколь постоянна, и запомнилась тем, кто с ним учился[378]. Приходилось, что называется, крутиться.

Александра Федоровна Модорова. 1914–1916. Вязники. Из собрания А. Ф. Модорова

Братья и сестры Модорова во дворе своего дома в Мстёре. 1914–1915. Слева направо: Александра, Мария, Иосиф, Михаил, Леонид, Клавдия, Анна. Фото Ф. А. Модорова. Из собрания Е. Д. Фатьяновой

О времени учебы в ВХУ Модоров позднее написал: «Я не знал, что значит отдых или каникулы»[379]. Каждое лето, как и прежде, посвящалось заработкам. Связь с московскими антикварами Силиными стимулировала очередные коммерческие экспедиции. Это видно из короткого, но атмосферного письма 1916 года, адресованного одному из братьев – Елисею:

«Уважаемый Елисей Иванович! До сих пор не мог выбрать время черкнуть Вам хотя открыткою на ответ (так! – М. Б.) Вашего письмеца. Надеюсь, простите и не сочтете долгое молчание некорректным поступком. Возможно, все потому, что нового у меня ничего не было, и я молчал. В данное время <нрзб> ничего не имею из того, чтобы Вас и меня интересовало, – Вы, надеюсь, понимаете. Что будет, то раньше меня Вас известят – ведь не успеешь открыть дверь, а тут уже готово – всё знают. Словом <нрзб> все будет известно – я скрывать не умею, а теперь <нрзб> надо больше молчать… Относительно плащаницы, дело покончено. Она приобретена для музея барона Штиглица.

Прошу передать привет Евгению Ивановичу и Петру Ивановичу. <….>

Уваж<ающий> Вас Ф. Модоров.

P. S. Куда устроили икону? Хорошо ли ушла?»[380]

Федор Модоров. Портрет матери. 1915. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Обычно весной студенты получали в канцелярии Академии «свидетельство на право писания этюдов» в каникулярные месяцы, где говорилось, что имярек «отправляется по России для художественных работ с натуры и снимания видов местности»[381]. Модорову, учитывая особенности его летних занятий, такая формулировка не подходила. Девятнадцатого июня 1915 года студент-антиквар обратился с просьбой изменить