Сатурналии - Феодосий Макробий

Раньше меня и почетней, чем я, возляжет на ложе

Тот, кто в Рим завезен со сливами вместе и смоквой?[315] —

Риторы и медики раздражали (Athen., Deipn. XV, 666а):

…не ошибся один наш товарищ, сказав:

«Не будь врачей, никого не было бы глупее словесников»[316], —

По этой причине не всякий родитель отдавал своих сыновей обучаться риторике и медицине (Mart., Epigr. V, 56):

Пристаешь ты давно ко мне с вопросом,

Луп, кому обученье сына вверить.

Всех и риторов ты, и грамотеев,

Мой совет, избегай: не надо сыну

Знаться ни с Цицероном, ни с Мароном.

Пусть Тутилий своей гордится славой!

Если ж сын – стихоплет, лиши наследства.

Хочет прибыльным он заняться делом?

Кифаредом пусть будет иль флейтистом.

Коль окажется мальчик тупоумен,

Пусть глашатаем будет или зодчим[317].

Тит Флавий Веспасиан (69–79) был первым императором, кто назначил ученым, учителям и различным умельцам плату за их труд (Suet., Vita Caes.: Vesp. 18]):

Латинским и греческим риторам он первый стал выплачивать жалованье из казны по сто тысяч в год; выдающихся поэтов и художников, как, например, восстановителя Колосса и Венеры Косской, он наградил большими подарками; механику, который обещался без больших затрат поднять на Капитолий огромные колонны, он тоже выдал за выдумку хорошую награду, но от услуг отказался, промолвив: «Уж позволь мне подкормить мой народец»[318].

И после Веспасиана императоры устанавливали учителям и врачам содержание из государственных средств, выплачивая его в виде даров и различных привилегий[319]. Однако, несмотря на то что эти профессии оказались легализованными, а статус учителей повысился, в обществе отношение к представителям упомянутых профессий менялось медленно. Но характерно, что со временем начинают появляться панегирики профессионалам, например – поэту и наставнику Авсонию, обучавшему императора Грациана (375–383)[320], ритору Либанию, преподавателю риторики Евгению, впоследствии провозглашенному императором[321].

Приложение 4

Отношение римских авторов к заимствованию и подражанию

Заслуживает рассмотрения вопрос об отношении римских авторов к практике подражания текстам своих латинских и греческих предшественников и к заимствованию у них[322]. Можно ли применительно к той эпохе говорить о плагиате[323]?

Приведем несколько фрагментов из античных текстов. Еще Сенека (Ер. 79, 6), затрагивая указанную проблему, утверждал:

Ведь большая разница, берешься ли ты за предмет исчерпанный или только разработанный, который становится со дня на день изобильнее, ибо найденное не мешает новым находкам. К тому же положение у последнего – наилучшее: он находит готовые слова, которые приобретают новый облик, будучи расположены по-иному, и при этом не присваивает чужого, потому что слова – общее достояние, а оно не становится собственностью за давностью владения, как утверждают правоведы[324].

Согласно Сенеке, поэту дозволено заимствовать у других поэтов (не только у предшественников, но и у современников – как соотечественников, так и иноземцев). Римляне интенсивно заимствовали у греков, инкорпорируя взятое у других в собственные тексты. Греческая литература оставалась для римлян живой, и оставалась объектом многочисленных интерпретаций римских авторов.

Признавалось, что Вергилий «ухватил» греческие мысль, фразу и ритм лучше других латинских поэтов. К этому следовало относиться не как к «краже», но как к величайшему дару его изобретательности[325]. Более того, в эпоху Вергилия использование или цитирование автором строк знакомого (или известного) стихотворца рассматривалось римскими авторами как комплимент, как знак признательности и высокой оценки[326].

Поэт мог заимствовать у другого поэта (не обязательно предшествующего ему) еще и для того, чтобы воспроизведенные им формулы и строки оказались узнанными его читателями. Тексты великих поэтов, вроде Вергилия, были столь широко известны, что воспроизводились другими авторами подсознательно. Кроме того, имитация могла расцениваться как случайное совпадение слов и мыслей при взгляде на один и тот же объект[327]: «Nullum est iam dictum quod non sit dictum prius»[328]. Чacто, заимствуя, римляне видоизменяли и перерабатывали текст, рассматривая это как translatio studii, сознательно делая его понятным для своих современников.

Таким образом, применительно к заимствованиям римских авторов нельзя говорить о плагиате в современном смысле.

Кроме того, поскольку «издания» представляли собой рукописи, выполненные лучше или хуже, автору часто оказывалось сложным установить, кому принадлежит используемый им текст, и он не мог должным образом на него сослаться. Следует учитывать и то, что, согласно римским законам, концепция «авторского права» скорее ассоциировалась не с интеллектуальным авторством, но с имущественной принадлежностью бумаги или пергамина, на которых был записан текст (scripturа). Об этом сказано в Институциях (II, 77–78) Гая:

[77] По той же причине принято правило, что если кто-либо напишет на моей бумаге или на моем пергамине, хотя бы даже золотыми буквами, то всё-таки написанное мое, на том основании, что буквы уступают бумаге или пергамину. Стало быть, если я потребую книг и пергаминов и не заплачу издержек написания, то моя претензия может быть устранена посредством возражения об обмане.

[78] Но если кто-либо нарисует на моей доске, например картину, то применяется другое правило; именно в этом случае принято большинством, что доска в отношении к картине есть побочная вещь; однако это противоположное мнение с трудом может быть оправдано. Конечно, если ты, в то время, когда доска в моих руках, будешь требовать передачи картины в собственность, не заплатив стоимости доски, то согласно этому правилу я могу отстранить твое требование возражением об обмане; но если ты владеешь картиною, то из этого следует, что мне предоставляется против тебя аналогичный иск; если я в этом случае не уплачу издержек живописи, то ты будешь вправе отстранить меня возражением злого умысла, лишь бы только ты владел добросовестно; очевидно и то, что если ты или кто-либо другой похитил доску, то я могу пользоваться иском о краже[329].

Об этом же пишет Сенека (De benef. VII, 6, 1):

…два лица представляются обладателями одной и той же вещи. Каким образом? А так, что один является владельцем вещи, а другой – пользующимся ею. Мы говорим, что книги принадлежат Цицерону, но те же книги называет своими книгопродавец Дор. И то и другое – справедливо. Один приписывает их себе как автор, другой – как покупатель. И тем не менее справедливо утверждают, что они принадлежат и тому и другому, но различным образом. Так,