Сатурналии - Феодосий Макробий

[меня] пережившего; но даже и так я счастлива, /

поскольку твоя я есть, была и скоро буду после смерти.

Примечания к надписи

* То есть глава священных таинств.

** Латинское слово «magister» может относиться к роли Претекстата как городского должностного лица или как знатоку жреческого дела. Более общий смысл этого слова – учитель или жрец – также имеет место, и в этом случае перевод фразы может быть таким: «что ты, учитель, which you, представил как знамения». См. примеч. к пер. Питера Доннэлли.

Приложение 2

Авиен – персонаж Сатурналий

Фигура латинского баснописца (fl. V в.), традиционно именуемого «Авианом»[289], требует некоторых пояснений. Ниже мы коснемся вопроса корректного написания его имени, укажем terminus post quem для его Басен и приведем доводы в поддержку отождествления Феодосия (к которому баснописец и поэт обращается в предваряющем его элегии письме-посвящении) с Макробием Феодосием. Полученные выводы позволят утверждать, что баснописца правильнее именовать Авиеном, а не Авианом, и помогут ответить на вопрос, какого из нескольких живших в тот период Авиенов описал Макробий в своих Сатурналиях.

Об имени Авиена

Имя поэта указывается в самых ранних манускриптах[290]. Таковых всего шесть: пять из них относятся к IX веку, еще один, Парижский (MS Parisinus 1132) – к рубежу IX–X веков. Из этих шести лишь два документа содержат титулы, в которых имя автора записано как «AviEnus»:

MS Parisinus 8093 (s. IX)

«prologus AviEni incipit…», «fabulae AviEni»;

MS Regulus 208 (s. IX)

«praefatio AviEni», «liber fabularum AviEni».

Помимо названных выше, сохранилось еще два манускрипта X века. В одном из них указано имя «AviAnus», в другом (MS Vaticanus 3799) – «AviEnus». Последний документ текстуально восходит к упомянутому выше Парижскому кодексу (MS Parisinus 1132). Следовательно, и в утраченном титуле Парижского кодекса (MS Parisinus 1132), и в том (еще более раннем) манускрипте, с которого он был скопирован, также значилось имя «AviEnus».

Еще один довод в пользу чтения «Авиен» содержится в анонимном грамматическом трактате из Codex Bernensis 83 (IX век). В этом тексте трижды встречаются цитаты из басен Авиена и указывается имя их автора – «Авиен»[291]:

р. 174, 15: unde dicit Avienus…

p. 183, 30: illud Avieni de cane…

p. 185, 23: ut illud Avieni…

Кроме того, в этом сочинении грамматист цитирует не только Авиена, но и других авторов IV–V вв., среди которых Донат, Сервий, Иероним, Августин и др. Очевидно, что все цитаты он заимствовал или из манускриптов своего времени, или из еще более ранних. Таким образом, можно заключить, что вплоть до IX века баснописец был известен как Авиен (AviEnus) и такое написание имени является правильным[292].

Terminus post quem для Басен

На основании лингвистических и метрических особенностей языка Авиена было выдвинуто предположение, что его Басни появились в конце IV – начале V в.[293] Выявленные текстуальные параллели между строками из стиха Ворона и кувшин (27) Авиена и De bello Gildonico Клавдиана (род. 375 г.) не только подтверждают указанные временные рамки для Басен, но и позволяют установить для них нижнюю временную границу (terminus post quem)[294].

Так, в упомянутой басне (27) Авиена речь идет о вороне, пытающейся напиться из большого и высокого кувшина[295]. Говоря о невозможности для птицы достать воду, Авиен употребляет выпадающую из контекста фразу (V. 5):

…postquam nulla viam virtus dedit, —

которую он позаимствовал у Клавдиана из De bello Gildonico (Carmen 15, 320):

…inveniet virtute viam.

Сочинение Клавдиана возможно точно датировать: оно было написано в Милане, весной 398 г. Тогда, terminus post quem для Басен –  398 год.

Рассмотрим предваряющее Басни письмо Авиена, адресованное Феодосию[296].

[Посвящение Феодосию] Авиена

Dubitanti mihi[297]*, Theodosi optimi[298]**, quoniam litterarum titulo nostri nominis memoriam mandaremus, fabularum textus occurrit, quod in his urbane concepta falsitas deceat et non incumbat necessitas veritatis. Nam quis tecum de oratione, quis de poemate[299]*** loqueretur, cum in utroque litterarum genere et Atticos Graeca eruditione superes et Latinitate Romanos. huius ergo materiae ducem nobis Aesopum noveris, qui responso Delphici Apollinis monitus ridicula orsus est, ut legenda firmaret. verum has pro exemplo fabulas et Socrates divinis operibus indidit et poemati suo Flaccus aptavit, quod in se sub iocorum communium specie vitae argumenta contineant. quas Graecis iambis Babrius repetens in duo volumina coartavit. Phaedrus etiam partem aliquam quinque in libellos resolvit. de his ego ad quadraginta et duas in unum redactas fabulas dedi, quas rudi Latinitate compositas elegis sum explicare conatus. habes ergo opus, quo animum oblectes, ingenium exerceas, sollicitudinem leves totumque vivendi ordinem cautus agnoscas. loqui vero arbores, feras hominibus gemere, verbis certare volucres, animalia ridere fecimus, ut pro singulorum necessitatibus vel ab ipsis [in]animis sententia proferatur.

Пребывая в сомнении, превосходнейший Феодосий, в каком литературном жанре оставить по себе память, я подумал о басне, ведь басне свойственен остроумный вымысел, правдивости же она не требует. Ибо кто может говорить с тобой о прозе или о поэзии, если и в том, и в другом литературном жанре ты превосходишь афинян греческой ученостью, а римлян – чистотой латыни. Ты увидишь, что в этом труде нашим проводником был Эзоп, который, по наущению дельфийского оракула Аполлона, взялся записать [подобные] нелепицы, дабы сохранить для читателей. Воистину, эти же басни и Сократ в качестве примера вложил в свои божественные творения, и Флакк приспособил к своим стихам, поскольку в них под видом обычных шуток содержались житейские мудрости. Бабрий повторил [эти рассказы] греческими ямбами, уместив в два тома, а Федр рассеял какую-то [их] часть по пяти книжицам. Выбрав из них сорок две басни, я издал их в одной книге, пытаясь изложить элегическими стихами то, что было составлено на грубой латыни.

Итак, перед тобою сочинение, которое позабавит твою душу, поупражняет ум, умерит волнения, покажет все стороны жизни, сделав тебя осмотрительным. Мы заставили деревья и диких зверей разговаривать с людьми, птиц – вести словесные споры, животных – смеяться, чтобы по каждому поводу имелось наставление даже от [не]разумных [существ].

Примечательно, что в обращении к Феодосию (v. 1) Авиен восхищается его познаниями в поэзии и прозе, его литературным стилем (v. 4–6). Похоже, что речь идет именно о Макробии Феодосии, писавшем в первой половине V века и включившем в свои Сатурналии одновременно и прозу, и поэзию. Сложно