«И мы, как боги, мы, как дети…» - Максимилиан Александрович Волошин

на Луне».

Вокруг Земли чертя круги вампира

И токи жизни пьющая во сне,

Ты жадный труп отвергнутого мира!

14

Ты жадный труп отвергнутого мира,

К живой Земле прикованный судьбой.

Мы, связанные бунтом и борьбой,

С вином приемлем соль и с пеплом миро.

Но в день Суда единая порфира

Оденет нас – владычицу с рабой.

И пленных солнц рассыпется прибой

У бледных ног Иешуа Бен-Пандира.

Но тесно нам венчальное кольцо:

К нам обратив тоски своей лицо,

Ты смотришь прочь неведомым нам ликом,

И пред тобой, – пред Тайной глубины,

Склоняюсь я в молчании великом,

Жемчужина небесной тишины!

15

Жемчужина небесной тишины,

Лампада снов, владычица зачатий,

Кристалл любви, алтарь ночных заклятий,

Царица вод, любовница волны,

С какой тоской из влажной глубины

К тебе растут сквозь мглу моих распятий,

К Диане бледной, к яростной Гекате

Змеиные, непрожитые сны.

И сладостен, и жутко безотраден

Алмазный бред морщин твоих и впадин,

Твоих морей блестящая слюда —

Лик ужаса в бесстрастности эфира,

Ты вопль тоски, застывший глыбой льда,

Ты жадный труп отвергнутого мира.

<16 июня – 1 июля 1913

Коктебель>

«Я быть устал среди людей…»

Я быть устал среди людей,

Мне слышать стало нестерпимо

Прохожих свист и смех детей…

И я спешу, смущаясь, мимо,

Не подымая головы,

Как будто не привыкло ухо

К враждебным ропотам молвы,

Растущим за спиною глухо;

Как будто грязи едкой вкус

И камня подлого укус

Мне не привычны, не знакомы…

Но чувствовать еще больней

Любви незримые надломы

И медленный отлив друзей,

Когда, нездешним сном томима,

Дичась, безлюдеет душа

И замирает, не дыша,

Клубами жертвенного дыма.

8 июля 1913

<Коктебель>

«Я к нагорьям держу свой путь…»

Я к нагорьям держу свой путь

По полынным лугам, по скату,

Чтоб с холма лицо обернуть

К пламенеющему закату.

Жемчугами расшит покров

И венец лучей над горами —

Точно вынос Святых Даров

Совершается в темном храме.

Вижу к небу в лиловой мгле

Возносящиеся ступени…

Кто-то сладко прильнул к земле

И целует мои колени.

Чую сердца прерывный звук

И во влажном степей дыханьи

Жарких губ и знакомых рук

Замирающие касанья.

Я ли в зорях венчанный царь?

Я ли долу припал в бессильи?

Осеняют земной алтарь

Огневеющие воскрылья…

9 июля 1913

<Коктебель>

«В эту ночь я буду лампадой…»

В эту ночь я буду лампадой

В нежных твоих руках…

Не разбей, не дыши, не падай

На каменных ступенях.

Неси меня осторожней

Сквозь мрак твоего дворца, —

Станут биться тревожней,

Глуше наши сердца…

В пещере твоих ладоней —

Маленький огонек —

Я буду пылать иконней —

Не ты ли меня зажег?

Июль 1914

Коктебель

«Любовь твоя жаждет так много…»

Любовь твоя жаждет так много,

Рыдая, прося, упрекая…

Люби его молча и строго,

Люби его, медленно тая.

Свети ему пламенем белым —

Бездымно, безгрустно, безвольно.

Люби его радостно телом,

А сердцем люби его больно.

Пусть призрак, творимый любовью,

Лица не заслонит иного, —

Люби его с плотью и кровью —

Простого, живого, земного…

Храня его знак суеверно,

Не бойся врага в иноверце…

Люби его метко и верно —

Люби его в самое сердце!

8 июля 1914

Коктебель

Под знаком Льва

М. В. Сабашниковой

Томимый снами, я дремал,

Не чуя близкой непогоды;

Но грянул гром, и ветр упал,

И свет померк, и вздулись воды.

И кто-то для моих шагов

Провел невидимые тропы

По стогнам буйных городов

Объятой пламенем Европы.

Уже в петлях скрипела дверь,

И в стены бил прибой с разбега,

И я, как запоздалый зверь,

Вошел последним внутрь ковчега.

Август 1914

Дорнах

Посев

В осенний день по стынущим полянам

Дымящиеся водят борозды

Не пахари;

Не радуется ранам

Своим земля;

Не плуг вскопал следы;

Не семена пшеничного посева,

Не ток дождей в разъявшуюся новь, —

Но сталь и медь,

Живую плоть и кровь

Недобрый Сеятель

В годину Лжи и Гнева

Рукою щедрою посеял…

Бед

И ненависти колос,

Змеи плевел

Взойдут в полях безрадостных побед,

Где землю-мать

Жестокий сын прогневил.

3 февраля 1915

Париж

В эти дни

И. Эренбургу

В эти дни великих шумов ратных

И побед, пылающих вдали,

Я пленен в пространствах безвозвратных

Оголтелой, стынущей земли.

В эти дни не спазмой трудных родов

Схвачен дух: внутри разодран он

Яростью сгрудившихся народов,

Ужасом разъявшихся времен.

В эти дни нет ни врага, ни брата:

Все во мне, и я во всех; одной

И одна – тоскою плоть объята

И горит сама к себе враждой.

В эти дни безвольно мысль томится,

А молитва стелется, как дым.