Ледяное сердце эриды. За гранью - Цитианка

Осознание приходит страшной, рваной волной, которая сначала только касается края сознания, потом разрастается и в следующую секунду накрывает целиком.

Нет…

Я резко втягиваю воздух, и этот вдох обжигает так сильно, что я захлебываюсь им.

Я не должен быть здесь.

Я с усилием приподнимаюсь на локтях, и движение тут же отзывается такой слабостью, что перед глазами на мгновение темнеет. Мир качается. Белые лепестки нивелии над головой дрожат в поле зрения, холод пробирает до костей, под ладонями твердая поверхность, камень или мрамор, и с каждым ударом сердца понимание становится только страшнее.

Я в мире живых.

Без нее.

Я с трудом поворачиваю голову и вижу Теодена, стоящего передо мной. Он смотрит так, словно увидел не человека, а собственный кошмар. Рот его приоткрыт, лицо потеряло цвет, и на секунду мне кажется, что он сейчас действительно рухнет в обморок, не то от ужаса, не то от потрясения. Рядом с ним замерла Эрис в алом плаще, не менее бледная, с широко распахнутыми глазами, в которых смешались страх и изумление. А чуть дальше стоит Велла. Ее лицо тоже белое, но в ее взгляде, в отличие от остальных, не только шок. Там еще и что-то еще, слишком острое и жадное для простого потрясения.

И только тогда я окончательно понимаю, что это не сон.

Я смотрю на них и чувствую, как во мне поднимается не радость возвращения, а ледяной, сдавливающий ужас.

— Нет, — говорю я хрипло, качая головой. — Нет, это неправда. Я должен был проснуться там.

Голос срывается, но мне уже все равно, как он звучит. Перед глазами все еще стоит огненное поле за Гранью, туман, рука Селины в моей, ее взгляд в тот миг, когда она просила обещать, что я найду ее.

Я обещал.

И теперь меня вырвали оттуда, и швырнули обратно в мир, где ее нет.

— Я обещал ей, — выдыхаю я уже тише. — Я обещал, что вернусь. Что приду к ней.

— Каин… Ты был мертв. — Теоден наконец отмирает, голос у него сиплый и сломанный, совершенно не похожий на обычный.

Я поворачиваю голову к нему так быстро, что тело снова прошивает слабостью.

— Где Селина?

— Ты лежал здесь, — осторожно произносит Эрис, делая неуверенный шаг ко мне. — Мы просто пришли… стояли… говорили. И потом ты вдруг очнулся.

Я смотрю на нее, но ее слова не укладываются в голове, не могут там закрепиться, потому что все это бессмысленно, неправильно, невозможно.

— Я должен быть за Гранью, — говорю уже жестче.

С этими словами я упираюсь ладонями в край гроба и начинаю подниматься. Тело раздраженно не слушается, не понимая, зачем его снова заставляют двигаться. Ноги подкашиваются, руки дрожат, но я все равно вылезаю из гроба, цепляясь за мрамор, за край саркофага, за что угодно, только бы не оставаться внутри этой каменной могилы, которая вдруг оказалась не последней.

— Что вы сделали? Вы вернули меня?

— Мы ничего не делали, — вскрикивает Теоден, и в этом звуке столько истеричного потрясения, что он сам, кажется, слышит себя со стороны и от этого пугается еще сильнее. — Мы просто стояли, говорили, а ты… ты сам встал. Поверь, я удивлен не меньше!

Я резко вскидываю на него взгляд.

— Не лги мне. Никто не возвращается просто так. Я не хотел, — добавляю я уже тише, срываясь на шепот. — Я не хотел…

В этот момент взгляд цепляется за цветы у гроба.

Нивелии.

Они черные.

Не белые, как те, что смыкались надо мной куполом, а черные до самого основания, будто их лепестки кто-то вымочил в ночи. От этого зрелища внутри что-то тяжело оседает, потому что память тут же подбрасывает слова, сказанные за Гранью, разговор у деревьев, старое поверье, черные бутоны как знак того, что душа хочет вернуться. Но я не хотел вернуться.

— Почему они черные? — спрашиваю я, не отрывая от них взгляда.

— Они сами почернели, — отвечает Велла, и в голосе ее дрожит плохо скрытая радость. — У гробницы. Сначала один бутон, потом еще.

Я смотрю на нее долго.

Слишком долго.

— И вы думаете, что я просто так очнулся?

Никто не отвечает и с каждым ударом сердца во мне все яснее встает одно-единственное, страшное понимание. Я не должен быть здесь. Я должен вернуться к Селине.

Мой взгляд падает на пояс Теодена.

Все происходит быстрее, чем успевает оформиться в осознанную мысль. Я шагаю к нему, еще неловко, еще скованно, но ярость делает тело послушнее, чем любая сила. Пальцы вцепляются в рукоять кинжала, я дергаю оружие из ножен, и только когда холодный металл оказывается у меня в руке, Теоден по-настоящему понимает, что я собираюсь сделать.

— Каин, нет!

Он бросается ко мне так резко, что сам едва не спотыкается.

— Отдай.

Я отступаю на шаг, поднимая кинжал.

— Я должен вернуться.

— Ты совсем с ума сошел? — выдыхает он, отмахиваясь и отталкивая мою руку. — Только я обрел брата обратно, а ты… ты хочешь убить себя?

— Отпусти.

Я дергаю руку, но он вцепляется крепче, и в следующее мгновение мы уже боремся, срываясь на те резкие, грязные движения, которые рождаются из отчаяния. Тело подводит меня, мышцы не держат прежнюю силу, пальцы сводит слабостью, и это злит еще сильнее, потому что в другое время Теоден не удержал бы меня так легко. Сейчас же я ощущаю себя запертым в собственной плоти, слишком медленной, слишком тяжелой, слишком живой.

— Отдай нож. Да приди ты в себя! — шипит он мне в лицо, уже не скрывая паники.

— Я в себе. Лучше, чем ты думаешь, — выдыхаю я, пытаясь вывернуть руку.

Он тянет оружие на себя, я рву обратно, металл режет ладонь, но боль только подстегивает.

— Там Селина, — рычу я. — Ты не понимаешь. Я обещал ей.

Он не отвечает, только давит сильнее, и в этот момент во мне окончательно вскипает бешенство. Я рвусь вперед, врезаясь в него плечом, и, кажется, еще секунда, и либо нож окажется у меня в груди, либо мы оба полетим на каменный пол склепа. Эрис что-то выкрикивает сбоку, Велла тоже делает шаг, но не вмешивается.

— Прекратите! Вы оба с ума сошли! — врывается требовательный голос Эрис.

Теоден вдруг резко отпускает одну руку, и