Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

вне «союза держав», они всегда искали бы помощь и поддержку своих интересов у одной из стран Четверного союза, расщепляя его единство.

Может показаться, что Каподистрия слишком сильно здесь делал акцент на либерализме Священного союза, его задачах «противостоять реакции», так что статс-секретарь исходил при этом скорее из собственных взглядов, нежели из политической практики Александра I. В сентябре 1820 года, когда в Европе уже разразился очередной революционный кризис, Каподистрия писал первому министру Франции Арману-Эммануэлю дю Плесси герцогу де Ришельё, что ответственность за начавшиеся революции целиком лежит на действиях властей соответствующих стран: «Везде, где правительство поставило себя в изоляцию нелепым и произвольным направлением, мятежники победили, и они отражены всюду, где мудрые учреждения противопоставили их обольщениям непобедимую силу законов, которые обеспечивают вместе с существованием сильной и необходимой власти законные права и интересы народов»[432].

Тем не менее и Александр I лично не раз подчеркивал ответственность монархов, совершающих ошибки в своей внутренней политике, за ослабление безопасности в масштабах всей Европы. В письме к лорду Каслри от 21 марта/2 апреля 1816 года он приравнивал между собой угрозы миру, исходящие как от революции, так и от реакции:

Есть страны, где упорно пытаются сразу же возродить институты, изжившие себя. Там слишком мало считаются с новым мировоззрением народов, которые надлежит постепенно привести к устойчивому порядку и миру. Кажется, что там хотят трудиться только ради ушедших поколений или ради поколения, которое вот-вот угаснет, не думая о том, сколь важно прежде всего заручиться расположением нынешнего поколения, наиболее заинтересованного в настоящем, ибо оно готовит будущее[433].

Практические попытки Александра I противодействовать в рамках Священного союза реакционной политике, проводимой отдельными странами, можно проследить на примере его отношений с Испанией. Император пытался здесь воплотить в жизнь мысль, сформулированную им еще в инструкции Новосильцеву 1804 года, что с помощью «братского союза» один монарх помогает другому идти к «успехам просвещения» и способствовать «либеральным установлениям». Действительно, король Испании Фердинанд VII относился к тем монархам Европы, которые пытались целиком и полностью вернуться к Старому режиму, Александр же полагал, что может исправить эти «заблуждения». Русский посол в Мадриде Дмитрий Павлович Татищев в 1817–1818 годах осуществлял «плотную опеку» над королем, получая инструкции из Петербурга по влиянию на его политику в либеральном духе. При этом Каподистрия призывал Татищева воздействовать на короля так, чтобы тот принимал это как совместное действие в рамках «европейского союза» и не считал бы исключительным влиянием со стороны России.

Фердинанд VII оказывал ответные знаки «братского почтения» Александру I, но также требовал содействия в решении собственных проблем, в частности в отношении латиноамериканских колоний. Александр I призывал короля к мирному разрешению конфликта Испании с колониями, через дарование заокеанским подданным собственной конституционной Хартии. Тем не менее Россия была вынуждена оказать Испании и военную помощь в этом вопросе (единственная из всех европейских стран!), предоставив свои корабли – эскадру из 5 линейных кораблей и 3 фрегатов для обеспечения экспедиции испанской армии в Латинскую Америку. Договор был заключен 30 июля/11 августа 1817 года: формально эскадра была продана испанцам, но на кораблях оставались русские экипажи, что вызвало открытое беспокойство англичан из-за возможного участия России в войне в Новом Свете – и это тогда, когда большинство европейских политиков уже неофициально (а Англия даже и официально) согласны были признать независимость южноамериканских государств. Таким образом, в целом шаги Александра I в поддержку Испании ради укрепления «братского союза» с ее королем лишь ухудшили общие дипломатические позиции России.

Важнейшим символом, который должен был демонстрировать христианское единство Европы и конкретное «братство во Христе» союзных монархов, становились их регулярные совместные встречи. Конгрессы, то есть регулярные совещания дипломатов держав Четверного союза, были предусмотрены еще в Парижском договоре, но Александр I стремился превратить их именно в конгрессы Священного союза со всей его смысловой атрибутикой. Ее важной составляющей являлись совместные богослужения – молебны о благодарности Богу за победу над общим врагом и об установлении вечного мира. Понятно, что зримое объединение монархов, их армий и народов, представляющих основные христианские исповедания, было возможно только вне стен уже существующих храмов. Поэтому «литургические акты», символизирующие единство Священного союза, должны были проходить на открытом воздухе, в особой обстановке и по специально разработанному сценарию, предусматривая массовое стечение участников торжеств. И это смыкалось с представлениями о публичности Священного союза как одной из главных его смысловых компонент.

Характерный опыт такого рода был продемонстрирован в Аахене осенью 1818 года, где состоялся первый с момента подписания Акта Священного союза конгресс, который был призван символизировать успешное воплощение его принципов в европейской политике, ради всеобщего мира и благоденствия народов.

Сам выбор города Аахена в качестве места проведения конгресса имел символическое значение в свете идеи христианского единства. Город лежал в самом центре Европы, на границе Франции и немецких земель, и хотя на Венском конгрессе был передан Пруссии, имел богатое прошлое, связанное с историей Священной Римской империи. В главном соборе города хранились великие святыни – хитон Богородицы, пелены младенца Иисуса Христа, пояс, которым Господь был препоясан перед распятием, и покрывало, на котором некогда лежала глава Иоанна Крестителя. Они были собраны здесь в эпоху императора Карла Великого, который выступил первым строителем Аахенского собора на рубеже VIII–IX веков. В его центральной капелле и был похоронен первый объединитель христианской Европы. Позже, при канонизации Карла Великого в XII веке его гробница была вскрыта, и предметы из нее – прежде всего трон императора (по преданию, изготовленный из плит мраморной лестницы дворца Понтия Пилата, по которым всходил Иисус) – в свою очередь, превратились в чтимые святыни западного мира. Начиная с X века в течение 600 лет на этом троне короновались германские короли, восходя к власти над Священной Римской империей. Память об имперском прошлом в городе выразилась в том горячем приеме, который здесь был устроен Францу I – последнему Германскому королю и императору Священной Римской империи.

Аахенские святыни специально были открыты для высоких участников (обычно это происходило не чаще одного раза в 7 лет). Сохранилось красочное описание визита в собор австрийского императора, состоявшегося 30 сентября 1818 года, на второй день после открытия конгресса. Прусский король ожидал его прямо в алтаре, непосредственно у гроба Карла Великого. Затем император на коленях прочитал молитву перед открытыми святынями, после чего оба монарха направились к трону Карла Великого, стоящему посреди самой древней части собора, выстроенной по византийской традиции в виде восьмиугольника. По мнению очевидца, сцена эта «наполнила всех, кто был в храме, несказанным энтузиазмом: казалось, что на мгновение сам гений великого прародителя поднялся из склепа, чтобы теснейшим образом объединить обоих монархов». И хотя российский император здесь не присутствовал, нельзя не