Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

Пруссии деноминаций, лютеранской и евангелической веры). Это христианское братство монархов оказывается выше границ их собственных стран, то есть собственно династических, территориальных и национальных интересов: «Соответственно словам Священных Писаний, повелевающих всем людям быть братьями, три договаривающиеся монарха пребудут соединены узами действительного и неразрывного братства и, почитая себя как бы единоземцами, они во всяком случае и во всяком месте станут подавать друг другу пособие, подкрепление и помощь». Тем самым «братство во Христе», положенное в основу нового политического порядка, категорически отрицало идею нации и вытекавшие из нее понятия «суверенитета нации» и «национального государства».

Следующей важной риторической формулой, обоснованной отсылками к Священному Писанию, являлось «отеческое попечение» монархов над своими подданными, которыми они будут управлять «как отцы семейств для охранения веры, мира и правды». По сути, она развивала предыдущую мысль применительно ко внутреннему устройству государств: ведь если суверенитет нации не существует (и даже противоречит «христианскому братству»), то нация и не может выступать источником государственной власти, коим всецело объявляется монарх. Проецируя библейские отношения «отца» и «детей» на отношения правителя и подданных, Акт естественным образом требует от последних послушания воле монарха, который один способен хранить веру и мир. Любое непослушание в отношении монаршей воли (вплоть до революции) в таком случае осуждается не только юридически, но и нравственно, являясь грехом в библейском смысле.

Еще одним важнейшим понятием Акта выступает представление об объединении всей Европы в единый «христианский народ», коего «Самодержец не иной подлинно есть, как Тот, Кому собственно принадлежит держава, поелику в Нем едином обретаются сокровища любви, ведения и премудрости бесконечные, то есть Бог, наш Божественный Спаситель Иисус Христос, Глагол Всевышнего, Слово жизни». С одной стороны, оно естественно вытекало из первых двух – поскольку выше в Акте было объявлено о братстве монархов, которые, в свою очередь, выступали отцами для своих подданных, то родственниками между собой становились и все подчиненные им народы. С другой стороны, четко выраженная мысль о том, что Христос является не только в духовном, но и в политическом смысле «пастырем Европы», придавала монархической власти провиденциальный характер (поскольку монархи «поставлены Провидением» для управления отраслями единого народа), а все ее прежде чисто политические действия получали метафизический смысл. Еще более ясно это было выражено в словах из чернового текста (которые вызвали возражения у Меттерниха, а вслед за ним – и у австрийского императора), где не только народы Европы объединялись в одну семью, но и отдельные европейские армии составляли «часть одной армии, призванной охранять религию, мир и справедливость», то есть действия трактуемой таким образом армии служат не конкретным интересам правителей, но высшим целям Провидения.

Важно подчеркнуть, что Священный союз в данном Акте объявлялся окончательной и в этом смысле «вечной» системой европейского миропорядка. Ее соблюдение приравнивалось к «выполнению правил и деятельному утверждению обязанностей, в коих наставил человеков Божественный спаситель». Следовательно, такая система уже не могла подлежать пересмотру – любое ее нарушение становилось попранием «божественных заповедей», то есть богоборчеством. В этом явно проявлялся эсхатологический характер идеологии Священного союза (ведь, как подчеркивают исследователи, ключевым элементом мистической эсхатологии, характерной для начала XIX века, являлся союз всех «верных чад» перед лицом тех, кто борется со Христом и служит его врагам «в последние времена»). Помимо этого, отступление от Священного союза, нарушение европейского порядка еще и потому объявлялось преступным, что трактовалось как разрыв «братства», покушение одного брата на другого, и тем самым фактически приравнивалось к греху Каина в Священном Писании.

Символические отсылки к христианскому Писанию и Преданию можно искать и находить во множестве деталей, сопровождавших появление Акта. Так, он был подписан в день Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня. Это указывает сразу на целый ряд смыслов – от монархов, исполняющих волю Божественного провидения (речь идет об императрице Елене и императоре Константине, которые обрели Крест Господень), до акцентирования креста как общего символа для всех христианских конфессий, и к тому же символа, которому лично Александр I придавал много значения: в Гейдельберге он выбрал для себя частный дом на живописном берегу Неккара, за городскими воротами, объясняя это так в письме баронессе Крюденер: «Я избрал его своим жилищем потому, что нашел в нем мое знамя – крест – в саду»[427].

Таким образом, Александр I этими символами и риторикой представлял определенный позитивный «образ будущего» – экуменическое объединение всех христиан Европы во главе с их монархами, своего рода общеевропейская христианская федерация в границах, определяемых присоединением стран к Акту Священного союза.

Чтобы верно оценить новизну этих идей по сравнению с устойчивой дипломатической практикой, стоит подчеркнуть их отличие от представлений о «концерте великих держав», сложившемся в Европе после 1815 года. По итогам второго Парижского мира от 8/20 ноября 1815 года в европейской внешней политике был зафиксирован так называемый Четверной союз, включавший Россию, Пруссию, Англию и Австрию. Его главной задачей являлась коллективная опека над Францией, выражавшаяся в том числе в продолжавшейся оккупации ее территории войсками союзных держав, с целью не допустить там в любой форме повторения событий «Ста дней», то есть не только нового прихода к власти во Франции Бонапарта или кого-либо из представителей его семейства, но и вообще любых революционных потрясений. Парижский мир содержал гарантии со стороны союзных держав поддерживать эти условия во Франции как мирными, так и военными средствами. Кроме этого, четыре державы брали на себя обязательства и по ряду других общих вопросов внешней политики – в частности, принять меры к полному уничтожению работорговли, поддерживать «вечный нейтралитет» Швейцарии и т. д.

Четверной союз 1815 года естественным образом являлся доминирующей силой в европейской внешней политике после окончания Наполеоновских войн, и в его власти было диктовать свои решения другим государствам – не только Франции, но и малым немецким княжествам (например, великому герцогству Баденскому в 1816 году в его споре с Баварией и Австрией). Насколько при этом учитывались интересы самих «малых государств» – это целиком и полностью зависело от доброй воли «великих держав».

Александр I не был согласен с таким открытым господством «права сильного» и предоставил своему статс-секретарю по иностранным делам графу Каподистрии (а эту должность тот получил именно после подписания Акта Священного союза) вести дипломатическую борьбу за иную архитектуру европейской безопасности. Каподистрия выступил с призывом перейти от Четверного союза ко «всеобщему союзу», причем если первый основывался на Парижском договоре, то последний – на Акте Священного союза. Каподистрия явно противопоставил внешнеполитическую идеологию Четверного и Священного союзов, призывая сделать выбор между ними в пользу последнего, то есть признать «всеобщий союз» фактически существующим (что должно было закрепить проведение общих конгрессов и принятие коллективных деклараций), и подчеркивая, что «Россия