Общество копирования - Вальтер Беньямин

поскольку оно включает в себя его литературную тенденцию, то теперь мы можем сформулировать это более точно, сказав, что эта литературная тенденция может заключаться либо в прогрессе, либо в регрессе литературной техники.

Вы, конечно, поддержите меня, если я сейчас, лишь на первый взгляд внезапно, перейду к вполне конкретным литературным условиям. Русским условиям. Я хотел бы обратить ваше внимание на Сергея Третьякова и на тип (который он определяет и воплощает) «действующего» писателя. [2] Этот действующий писатель представляет собой самый наглядный пример той функциональной взаимозависимости, которая всегда и при всех условиях существует между правильной политической тенденцией и прогрессивной литературной техникой. Признаюсь, это только один пример, другие я держу в запасе. Третьяков отличает писателя действующего от писателя информирующего. Его задача – не сообщать, а бороться, не играть в зрителя, а активно вмешиваться. Эту миссию он определяет в рассказе о своей собственной деятельности. Когда в 1928 году, в период тотальной коллективизации сельского хозяйства, был провозглашен лозунг «Писателей – в колхозы!», Третьяков отправился в коммуну «Коммунистический маяк» и в течение двух долгих визитов занимался там следующими делами: организовывал массовые митинги; собирал деньги для задатка на тракторы; убеждал единоличников вступить в колхоз; проверял избы-читальни; создавал стенгазеты и редактировал колхозные газеты; делал репортажи для московских газет; внедрял радио и кинопередвижки и т. д. Неудивительно, что книга «Хозяева полей», которую Третьяков написал после этих пребываний, оказала, как говорят, значительное влияние на дальнейшее развитие коллективного сельского хозяйства.

Вы можете высоко ценить Третьякова, но при этом считать, что его пример мало что доказывает в данном контексте. Задачи, которые он выполнял, возразите вы, – это задачи журналиста или пропагандиста; все это мало связано с литературой. Но я привел пример Третьякова намеренно, чтобы указать вам, насколько обширен горизонт, в пределах которого мы должны пересмотреть наши представления о литературных формах или жанрах, учитывая технические факторы, влияющие на нашу современную ситуацию, если мы хотим определить формы выражения, которые направляют литературную энергию настоящего времени. Не во все времена существовали романы, и не всегда они должны появляться; не всегда писались трагедии или великие эпопеи. Не всегда формы комментария, перевода и даже так называемых подделок были игровой моделью, маргинальной для литературы; им находилось место не только в философских, но и в литературных трудах Аравии и Китая. Риторика не всегда имела второстепенное значение: в античности она наложила свою печать на большие области литературы. Все это должно приучить вас к мысли, что мы находимся в середине мощной перестройки литературных форм, переплавки, где многие из противоположностей, которыми мы привыкли мыслить, могут потерять свою силу. Приведу пример неплодотворности таких противоположностей и процесса их диалектического преодоления. И мы останемся с Третьяковым. Ибо пример этот – газета.

Один из левых авторов пишет: [3]

В нашей литературе противоположности, которые в более счастливые времена подпитывали друг друга, превратились в неразрешимые антиномии. Таким образом, наука и беллетристика, критика и литературное творчество, образование и политика распадаются в беспорядке и теряют всякую связь друг с другом. Местом этой литературной путаницы является новостная газета; ее содержание, «предмет», который отказывается от любой другой формы организации, кроме той, которую ему навязывает читательское нетерпение. И это нетерпение не только политика, ожидающего информации, или спекулянта, ищущего совета по акциям; за ним тлеет нетерпение индивида, который исключен из общества и считает себя вправе видеть выражение своих собственных интересов. Тот факт, что ничто так не привязывает читателя к газете, как это всепоглощающее нетерпение, ежедневно требующее новой пищи, давно используется издателями, которые постоянно открывают новые колонки для вопросов, мнений и протестов читателей. Таким образом, рука об руку с повальным усвоением фактов идет столь же повальная ассимиляция читателей, которые мгновенно возводятся на уровень сотрудников. Здесь, однако, скрыт диалектический момент: упадок письменности в буржуазной прессе оказывается формулой ее возрождения в прессе Советской России. Ибо по мере того, как письмо приобретает широту, теряя глубину, условное различие между автором и публикой, поддерживаемое буржуазной прессой, в советской прессе начинает исчезать. Ведь там читатель в любой момент готов стать пишущим, а именно описывающим, а то и предписывающим. Как эксперт – пусть даже не по специальности, а скорее только по должности – он получает доступ к авторству. Работа сама дает ему слово. И ее выражение в словах становится частью способности, которая требуется для ее выполнения. Литературная компетенция больше не основывается на специализированной подготовке, теперь она базируется на политехническом образовании и, таким образом, становится общественным достоянием. Одним словом, это литературизация условий жизни, которая разрешает неразрешимые антиномии. И именно на арене безграничной деградации слова – в газете – готовится его спасение.

Надеюсь, этой цитатой я показал, что изображение автора как производителя должно распространяться и на прессу. Ведь благодаря прессе, во всяком случае, советско-российской прессе, можно осознать, что могучий процесс переосмысления, о котором я говорил ранее, не только затрагивает традиционное различие между жанрами – между писателем и поэтом, между ученым и популяризатором, – но и пересматривает даже различие между автором и читателем. Пресса является решающим примером этого процесса, и поэтому любое рассмотрение автора как производителя должно включать ее.

Однако на этом нельзя останавливаться, ведь в Западной Европе газетная полоса не является орудием производства в руках писателя. Она по-прежнему принадлежит капиталу. Поскольку, с одной стороны, газета, с технической точки зрения, представляет собой важнейшую литературную позицию, а с другой – эта позиция контролируется оппозицией, неудивительно, что достижение понимания писателем своего зависимого социального положения, своих технических возможностей и своей политической задачи сталкивается с огромными трудностями. Одним из решающих процессов последних десяти лет в Германии было то, что значительная часть ее производительных умов под давлением экономических условий прошла через революционное развитие своих взглядов, не будучи в состоянии одновременно переосмыслить свой собственный труд, свое отношение к средствам производства или свою технику действительно революционным образом. Я говорю, как вы понимаете, о так называемых левых интеллектуалах и ограничиваюсь буржуазными левыми. В Германии ведущие политико-литературные движения последнего десятилетия исходили от этой левой интеллигенции. Я упомяну два из них: активизм и новую вещественность, чтобы на их примере показать, что политическое течение, каким бы революционным оно ни казалось, действует в то же время контрреволюционно до тех пор, пока писатель следует только своим убеждениям, но как производитель не испытывает солидарности с пролетариатом. [4]

Ключевое слово, в котором резюмируются требования активизма, – «логократия»; говоря простым языком, «правление разума». Его также можно перевести как «господство духовных людей». Фактически же концепция «духовных