Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

руки оберегали меня: поправляли одеяло, обнимали и согревали. Но что-то было не так. Как-то по-другому отдавалось внутри меня биение его сердца. Чуть чаще, громче и почему-то неспокойно. А прислушавшись к дыханию, я все же разобрала в нем спрятавшееся рычание. Глухое, утробное и угрожающее. Если бы можно было его усилить, вывести на полную громкость, то у меня, услышь я такое рычание в свою сторону, остановилось сердце. Ровно как и от взгляда, которым Назар провожал Лорку и Аньку. И в груди снова царапнуло, будто подтверждая правильность моей догадки. Я развернулась лицом к Назару, коснулась губами его плеча и щеки и негромко протянула, успокаивая и отгоняя страшный сон:

– Ш-ш-ш…

Обнимающие меня руки на мгновение ослабли и снова прижали к груди, а на губах Назара появилась улыбка. И лишь увидев ее, я смогла заснуть. Правда мой сон уже был каким-то рваным – я просыпалась, чтобы послушать дыхание и убедиться, что Назар больше не рычит.

Подсушить на сковородке хлеб, сварить яйца пашот и выложить их поверх получившихся гренок. Сбоку сами собой попросились дольки помидора и кругляшки редиса из теплицы. Правда вместо базилика я присыпала все укропом. Небольшое отступление от привычного Назару завтрака, только мне и в голову не пришло брать с собой базилик или кофемашину, а у мамы от одного только вида салфетки, которой я прошлась по краю тарелок, глаза полезли на лоб.

– Ой, доня, – протянула она, наблюдая за моей возней на кухне. Зачем-то перестелила скатерть на столе и погнала папу надевать рубашку.

Хорошо хоть не костюм, а то бы я точно умерла от смеха. Одного только папиного подозрительного тыканья кончиком ножа в яйцо мне хватило, чтобы начать давиться от хохота.

– Галь, а эту вихлюшку обязательно есть? – неуверенно спросил папа, не зная с какого края подступиться к завтраку. – У нас что, геркулес закончился что ли? Так я могу сбегать.

– Ешь! – мама обрубила попытку отодвинуть тарелку, и папа, вздохнув, снова начал тыркать яйцо, бурча себе под нос:

– Понапридумывали над продуктами издеваться, а потом людям мучайся, – глянул на Назара, на меня, хихикающую, и обречённо покачал головой. – Каши вам не естся… пижоны, – подцепил и захрупал редиской, так и не притронувшись к «вихлюшке».

А после завтрака, вышел на крыльцо, где я пила кофе, наблюдая за курящим Назаром, помял сигарету в пальцах и махнул рукой:

– Ваше дело. Чего уж теперь.

– Пап? – спросила я, не понимая к чему он это произнес.

– Да это я так, Стрекозка, о своем, – ответил он, подкурил сигарету от протянутой Назаром зажигалки и хмыкнул, покрутив ее в руке перед тем, как вернуть. – Вроде только вчера тебя в садик водил, а вон оно как время-то пролетело. Замуж уж собралась. Хоть тут по-людски все сделали.

– Па-а-ап!? А ты откуда знаешь? – опешила я, чуть не выронив кружку, и уставилась на улыбающегося Назара. – Назар!? Ты когда успел сказать?

– Вчера, – рассмеялся он и почесал спину под футболкой. – Правда у нас возникли небольшие разногласия.

– Тьфу на тебя, мог и промолчать, – хохотнул папа. – Как возникли, так и порешали. И вообще, зять, неча жалиться, не рассыпался. Ты лучше скажи куда беседку ставить будем?

– Смотря какую, Василий Павлович, – улыбнулся Назар. – Простую, с мангалом или с отдельной площадкой под него?

– Вот это я понимаю нормальный разговор начался, а то разногласия у нас, – папа довольно потер ладони и подмигнул мне. – Не переживай, Стрекозка, мы тут такого настроим, вся линия завидовать будет. Пусть знают, что у меня зять архитектор, а не хрен собачий.

– Папа! – прыснула я, мотая головой.

– А что папа? Папе одному что ли думать об удобстве надо? Баню вон срубили, беседку построим, а там и еще чего для… кхм… внуков сделаем. Песочницу там или домик.

– Папа! – сорвавшись в хохот, я подошла к нему и обняла. – Ты куда торопишься?

– Я!? Стрекозка, я-то никуда не тороплюсь. Это у вас все впопыхах да сломя голову. Того и гляди завтра внуков привезете, а им тут и поиграть негде.

– Пап, я тебя так люблю, – прижавшись к папе, я чмокнула его в щеку и вздохнула. – Ты у меня самый лучший.

– Слышал, зять? – хохотнул он и внезапно громко крикнул. – Сергеич, а ты там уши под забором не грей! Я и так тебе скажу, что дочь замуж выдаю. Чай, радость у нас. И еще послушай чего скажу – баня твоя нашей не ровня! Сарай у тебя, а не баня!

– Сам ты сарай, Палыч! – сосед, пойманный папой с поличным, сплюнул под ноги и потряс кулаком. – А ты, Палыч, жмот каких свет не видывал! Дочь замуж, а людям шиш.

– Шиш? Вечером зайди, коли не боишься обратно на бровях ползти! Я те такой шиш выкачу, неделю сушняком помирать будешь! Жмота он углядел, – встав на цыпочки, папа посмотрел вслед соседу и крикнул, сложив руки рупором. – Попробуй только не прийти, цаца!

– Сам ты цаца! Я-то приду и посмотрю, мы не гордые.

– Вот и приди!

И если бы Сергеич хотя бы догадывался, чем обернется папино обещание напоить… Мы с Назаром едва дотащили бесчувственного соседа до его дома. Кое-как уложили на диванчик и поставили рядом трехлитровую банку воды. После того количества выпитого, которое они уговорили с папой на двоих, страшно было даже подумать какой на утро у мужчин проснется сушняк. Хорошо хоть Назар не поддался на уговоры поддержать и больше смачивал губы, чем пил. Правда ночью я снова проснулась от его рычащего дыхания и уже не смогла прогнать тревожное ощущение, поселившееся в груди.

62. Назар

На столешнице лежат несколько снимков, на которых запечатлены лица людей и три черные БМВ в глухой тонировке. Одна Касима. Две других я видел у дома и балетной школы, а в промежутке между этими точками – в зеркале заднего вида. Слишком бросающиеся в глаза, слишком открытая слежка для профи, и Глок это только подтверждает, продолжая свой доклад:

– Пасут как дилетанты, пересмотревшие второсортных фильмов. Ездят по двое. Стволы у каждого. Срисовал, когда они покурить и за кофе выходили. От дома до школы ведут в две тачки. После одна едет за вами. Вторая проезжает и паркуется за углом на парковке – оттуда обзор неплохой и вроде как не сильно палевно, что тачка долго стоит. Но я бы выбрал другое место.

– Поясни.

– Босс, там кафешки через каждые пятьдесят метров, камеры, свидетелей вагон. Еще и малолетки в Макдак на другой стороне улицы толпами ходят. Чуть не каждый день рядом с Бэхой кто-нибудь из них фоткается.

– Черкесс в курсе чем его сынок балуется? – спрашиваю больше для того, чтобы состыковать свои наблюдения за Черкессом во время деловых встреч в кабинете отца и то, что смогли накопать Гёте и Глок.

– Вряд ли, босс, но я бы не стал сбрасывать со счетов и этот вариант. Правда тогда ни хрена не пойму чем Черкесс думает. Если только спецом внимание отвлекает, – Глок чешет затылок и залпом допивает кофе. – Да даже если и так, он один хрен покойник. Ну выгорит у них, и что потом? Проще сразу застрелиться. Вы же за такие игры всех на ленты распустите, и никто слова поперек не скажет.

– Место куда отвезти собираются нашли?

– Да. Склад в порту. Гёте с Боском ночью туда сползали и камер на всякий пожарный наставили, – Глок снова чешет затылок и мотает башкой на протянутую мной пачку сигарет. – Босс, может Счетоводу их сдать?

Самое простое и в то же время действенное решение, которое разом закроет вопрос, отзывается скрежетом моих зубов. Я искал варианты обойтись без помощи отца и прекрасно понимал, что открещиваюсь от единственного способа разрулить назревающее без катастрофичных последствий. Самостоятельно вывезти все, что потом начнется, не подставив при этом Эву и тем более не поставив в известность отца, не выйдет. Слишком много факторов, которые я не мог просчитать и предусмотреть. Кажущееся идиотство Касима могло быть как частью плана, так и самим планом. И даже взяв за основу простейший, второй вариант, я не знал и не мог с уверенностью сказать