Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

поднимаясь со скамьи. Подошёл к «Трекхоку», закрыл багажник и двери и громче, чем требовалось, посоветовал. – Ты бы, Назар, машину-то на распашку не оставлял, а лучше на сигнализацию поставь. Люди-то сейчас какие пошли? Сперва приметят, что лежит без присмотра, а потом, глазом моргнуть не успеешь, упрут.

– Чего-о-о!? – поперхнулся Сергеич.

Он резко взмахнул сжатым кулаком и, матюгнувшись, исчез за забором, из-за которого снова раздалось уже знакомое бряканье, следом треск ломаемых веток и трехэтажный мат.

– Крыльями махать надо было, цаца! – захохотал Василий Павлович и с важным видом пошел обратно.

Моргающий индикатором уведомления телефон. В первом сообщении несколько видео с подписями кого я в них увижу. Во втором адреса и номера телефонов после десятисекундной аудиозаписи. В третьем – одинокий знак вопроса. Скачиваю все ролики, не открывая, и отправляю на хранение на личный сервер, о существовании которого знаю только я. Смотреть записи игрищ Хана нет никакого желания – если прислал, значит демонстрации этих «воспоминаний» игрушкам хватит, чтобы они заткнулись, поджали хвосты и начали лебезить. После прослушивания аудиозаписи пальцы сжимаются в кулак, а глаза заволакивает кровавая пелена, но я несколько раз запускаю ее с начала, чтобы каждое услышанное слово, каждая интонация смеющегося голоса вгрызлась в мозг. И в ответ на вопрос Хана отравляю короткое сообщение с одним единственным словом «сам». Переслать адреса с номерами Гёте и Боску – обложат так, что ни один вздох не останется без моего ведома. Дальше приказы Кайфу – Нани двадцать четыре на семь под его присмотром, и Глоку. К черту конспирацию. Даже если Эва его заметит, я найду объяснение, но с ее головы не упадет ни один волос.

«…ха-ха-ха! Я тебе говорю, что скоро Буля в соплях на коленях ползать будет, умоляя меня простить его! Хан, братишка, мы с тобой такие дела воротить начнем, и эта псина даже пикнуть против не сможет. Ха-ха-ха!!!»

61. Эва

– Папа! У тебя совести нет! – гневно выпалила я, пролетая мимо стола, в одной ночнушке.

Огорошив обоих родителей внезапностью своего появления, нарушившего их «точение лясов под послебанное пиво», я прошлепала к шкафу, выволокла из него сумку, а из нее косметичку, в которую свалила все кремы и таблетки на случай если разноются ноги или ещё что-нибудь, и пошла обратно к лестнице, сдав напоследок папу-банщика маме:

– У Назара на спине живого места нет! – зыркнула на крякнувшего от назревающей головомойки папу и окончательно добила его ультимативным, – Я его с тобой в баню больше не пущу! Сама попарю. Вот!

– Ва-а-а-ась!

Мамин головомоечный ледокол с первой буквы начал набирать крейсерскую скорость, сминая любые возможные доводы и оправдания, как бумажную салфетку, и папа сразу же выкинул белый флаг:

– Галь, немного не подрасчитал, но…

– Вася!

– Ладно! Я все понял. Я виноват. Пусть ходят в баню вместе, – папа даже руки вверх поднял, капитулируя по всем фронтам, и рассмеялся, – Стрекозка, вот не ожидал от тебя такого.

– А я от тебя тоже такого не ожидала, пап! – грозно посмотрела на отца и покачала головой, – Приехали в гости, называется…

Фыркнула и потопала обратно на чердак, прихватив из холодильника двухлитровую банку компота, чтобы ночью не бегать попить вниз.

Вытряхнула содержимое косметички на постель и распорхала все, чтобы быстрее найти в куче блистеров и тюбиков заживляющий крем. А когда увидела его и рядом узкий продолговатый футляр, замерла, потеряв способность говорить. Бархатная поверхность с витиеватым серебристым оттиском сверху одним своим видом утверждали, что ни сам футляр, ни то, что находилось внутри него, не могли попасть в мою косметичку сами по себе, и скорее всего это какая-то ошибка или что-то такое.

– Ты сейчас думаешь, что это не твое и как оно могло попасть к тебе в сумочку, – негромко произнес Назар, слово в слово повторяя мои мысли.

И я, подняв на него взгляд, кивнула, теряясь и смущаясь улыбки, тронувшей его губы. В карих глазах россыпью заискрились искорки, а голос, практически перешедший на шепот, кажется зазвучал внутри меня, отсекая все остальные звуки:

– Ты так красиво смущаешься, Эва, а у меня как и в первую нашу встречу в кафе нет подходящих слов. Одна банальщина, которую стыдно говорить.

Назар взял косметичку из моих рук и собрал в нее все кроме футляра. Отложил ее на тумбочку и притянул меня к себе. После мягко надавил на плечи, усаживая на кровать. Подложил подушку под поясницу и, опустившись на край, переставил мои ступни себе на бедро.

– Я не помню где прочитал об этом, но теперь точно знаю почему и для кого запомнил, – открыв футляр, он достал из него тонкий браслет с крохотными подвесками, пальцами коснулся моей левой щиколотки, поднимая ее чуть выше и упирая себе в грудь. – Когда-то давно было принято делать так, если мужчина находил девушку, ради которой готов был пойти на все и у которой хотел попросить связать с ним свою жизнь, – обвив цепочкой мою ногу, Назар застегнул замочек и коснулся его губами, прошептав, – Я нашел тебя, Эва, и прошу стать моей женой.

По моим щекам текли беззвучные слезы, но я даже не понимала, что плачу. Наверное, и без того переполняющее меня счастье от прозвучавшего предложения выйти замуж в одну секунду стало настолько безграничным, что уже не смогло оставаться внутри меня и принялось рваться наружу. В какой-то момент времени у меня перед глазами все расплылось, оставляя нетронутыми лишь карие глаза с россыпью искорок вокруг зрачков. И я кивнула им, ведь без Назара у меня не было жизни. Я была бы с ним и не раздумывая пошла на край света, реши он туда отправиться, чтобы просто быть рядом и идти рядом. Мне хватило бы этого и без предложения стать его женой. А сейчас слезы все текли и текли, застилая глаза, и когда я снова смогла видеть, почувствовала, что сижу на коленях Назара, обнимая его руками и ногами, а целующие меня губы стали солёными на вкус. Они сушили мои слезы, шептали что-то нежное и успокаивающее, а я все кивала и кивала, не в силах сказать «да». Такое простое слово. Только я никак не могла успокоиться и перестать плакать, чтобы произнести его вслух. Целовала Назара в ответ, всхлипывая каждый раз, когда его пальцы баюкали мою спину и плечи. Обнимала, чтобы кивнуть и через мгновение снова потянуться к его губам.

Я не знаю сколько времени прошло и сколько мы просидели обнявшись. Не знаю смогла ли сказать или Назар увидел, что мои дрожащие губы выдохнули «да». Не знаю. Я помню лишь вспыхнувшие искорки в его глазах, поцелуй, спаливший весь кислород в наших легких, и бархатное «Эва», прозвучавшее с такой нежностью, что у меня закружилась голова, а перед глазами снова поплыло.

Где-то за окном уже начали выводить первые трели своих песен проснувшиеся птицы, только я не слышала их. Лежа с закрытыми глазами на пограничье между сном и явью – то ли в полудрёме, то ли проснувшись, но не до конца, – я вслушивалась в дыхание Назара и стук его сердца и никак не могла понять, что меня выдернуло из сладких снов. Кольнуло, царапнуло нерв, будто в груди поселилась крохотная заноза, и тут же исчезло без следа. Только я успела почувствовать этот укол и теперь никак не могла отделаться от ощущения, что не смогу спокойно уснуть пока не найду причину. И сколько бы ни вслушивалась, не могла её найти. Вроде бы все было как всегда: еле слышное дыхание легонько шевелило мои волосы, а сердце мерно ударялось, повторяя раз за разом свои удары. Ничего странного или тревожного. Может, лишь Назар прижимал меня к себе немногим крепче обычного, но и это было не то. В его объятиях я всегда чувствовала себя защищённой от всего на свете, только сегодня это ощущение было особенно сильным. Словно после моего ответа у Назара появился ещё один регулятор заботы и защиты, и он сразу же выкрутил его на максимум. Даже сквозь сон его