Гимназист. Проигравший - Владимир Лещенко

господина Бегезина. Стагушка испугалась за сына, всю ночь не спала, слыша какой-то шум, а утром плиехала к коспотину Локомотову и заклинала его запгетить тимназистам собигаться у ее сына, котогый и сам этим тяготится, но не гешается отказать товагищам.

— Она и пг'огламму васу пг'ивезла, — я сам видел. Только вы, господа, гади Бога — дег'жите это в секгете. Я гасказал вам на свой стгах и гиск!

«Литераторов» включая и Сергея поразило это известие:

— Неужели эта любезная старушка могла так предать нас? — воскликнул Любин. Неужели у нее хватило духу сказать, что мы насильно набиваемся к ее сыну? Свинство, свинство!

— Господа, руки не подавать Осинину! — твердил Кузнецов, пылая негодованием.

— Что за чушь! — возразил Сергей — Чем виноват Осинин? Он'тут. ни ухом, ни рылом! Тут он вспомнил что говорить в это время положено чуть иначе — «ни ухом ни духом». Но народ не обратил внимания — все были слишком возбуждены

— Завтра суд устроим над Осининым! — неистовствовал Кузнецов.

— Да что мы, присяжные, что ли? — рассердился Любин. — Спросим его просто, что он знает об этом!

— Да его ж в гимназии пока нет!

— Содрать с Осинина за это бутылку хорошего коньяку, — посоветовал Куркин.

— Тисе, коспода, гади Бога, тисе! — упрашивал Быков, уже раскаиваясь в том, что открыл тайну..

В коридоре послышались тяжелые шаги: это директор совершал свой вечерний обход, или, как говорили гимназисты, — «Паровоз маневрировал». Быков, оробев, зайцем затрусил к своему месту. По залам, как тревожный порыв ветра, пробежал шепот и шелест. Абрикосов, который, заткнувши уши и зубрил с таким видом, точно произносил заклинания, почуял тревогу и весь замер, — только толстые губы его беззвучно шептали что-то; Тузиков, игравший с Кузнецовым в шахматы, поспешно сунул доску под стол. А Любин прикрыл рукавом рукописный подстрочник, по которому переводил Тацита — шпаргалку он купил у кого-то из старшеклассников еще в прошлом году.

В дверях показалась массивная фигура директора. Локомотов плавно проследовал по залам, потом промычал что-то и подошел к восьмиклассникам.

— Мммм… э… разве вы не могли устроить ваши вечера здесь, в гимназии, а? — вдруг беззлобно спросил он.

Гимназисты, огорошенные, встали.

— Сделайте одолжение, читайте, декламируйте… хоть Камаринскую пляшите («И это знает!»), — продолжал он. — Я вам и самовар дам… да, самовар… Табаку и водки конечно не дам, — уж не взыщите… А ты, Суров, все-таки без отпуска останешься… Да, останешься. — И, замычав что-то себе под нос — это называлось у школяров — «дать гудок» — отбыл из залы как кардинал из собора. Гимназисты были изумлены и озадачены этим неожиданным предложением.

Любин первый отверг его:

— Устроить здесь вечера? Да еще «Паровоз» припрется к нам?.. Благодарю покорно!

— Придется изображать соловья в когтях у кошки, — заметил Кузнецов. — Очень! Приятно! Это!

— Застенок — всегда застенок! — философски отметил Туранов

— Что такое вам говорил директор? — спросил Барбович, незаметно подкрадываясь к подопечным на своих пробковых подметках.

— Анемподист Иванович сказал что мы сможем устраивать литературные вечера в стенах гимназии, — сухо и неохотно бросил Любин. Барбович, поняв что директор смилостивился над «литераторами» что называется «включил заднюю»

— Однако же — положительно — его превосходительство строг, но справедлив! — позволил он себе подшутить. Вы прощены господа — тем более раз высшее начальство не имеет к вам претензий — тем более и я не имею, — он натужно рассмеялся.

* * *

Сперва помучившись с латынью, Сергей решил отдохнуть и достав солидный том в оберточной бумаге, начал приобщаться к классике. Он принялся читал под аккомпанемент глухого шума, производимого без малого сотней голосов пансионеров. Чтение было для того Сурова средством забыться и не замечать окружающего. А сейчас… сейчас попаданец осваивал как бы сказали в его время культурный контекст эпохи… На удивление русская — и переводная — классика не сразу, но увлекала его. Конечно местами тяжелый стиль и другой язык… Но все же было в ней и в самом деле что-то что-то ее выгодно отличавшее от знакомых ему бесконечных детективов про бандитов и ментов, корявых ЛитРПГ или девчачьих романов про страсть властного босса и гламурной кисо…

И он читал запоем до тех пор, пока не зарябит в глазах. Сохранившийся у Спасского со времен театрального кружка шекспировский «Макбет» его удивил — просто фэнтези какое-то! Три ведьмы, «пузыри земли»… Он жадно глотал его и временами приходил в восторг.

А сейчас он дочитывал «Блеск и нищета куртизанок» Бальзака.

Как подсказали ему детские дошкольные воспоминания — еще по по советскому телевидению показывали этот французский сериал и его всегда смущало название. Он само собой не знал слова «куртизанка» и его смысла.

И как это — блестеть и нищенствовать одновременно??? Ничего не приходило на ум…

Сериал он не помнил — родители выгоняли из комнаты — разве что на его детский вкус актеры были страшненькие.

Бальзака он прежде не читал — как и целую кучу отечественных и зарубежных классиков — даже десятитомник Пушкина — синий и академический он прочел дай Бог тома два — Онегин в школе стихи «Капитанская дочка» — потом еще в школьные годы Ларисы попался юмор на родительских чатах что Пугачев был гей и добрый человек. А — к слову о геях — еще в своей школе — уже в глубокую перестройку увидев в библиотеке том бальзаковского опять же «Гобсека» мельком подумал что рифмуется с «гомосек».

И вот он читает классиков…

А ведь отменный сюжет! Он и его — искушенного читателя и самого писавшего не мог не цеплять. Что же он творит со здешними читателями — и особенно с целомудренными барышнями — страшно представить.

…Провинциал Люсьен дю Рюбампре, красавчик в духе Леонардо ди Каприо, приезжает в Париж покорить его свет и сделать карьеру. Но на самом деле им руководит «серый кардинал» — аббат Карлос Эррера, то ли его внебрачный отец, то ли его хм муж. (Все целомудренно и с намеками) Но на самом деле аббат не аббат, а беглый каторжник Вотрен, убийца и мошенник. Да — беглый каторжник по прозвищу «Обмани Смерть», выдающий себя за испанца и так сказать работника церкви. Да не просто каторжник, а пахан — главарь мафии именующей себя «Великие Фанандели».

«Все воры, каторжники, заключённые — фанандели. А великие фанандели — цвет Высокой Хевры(хм), — были кассационным судом, академией, палатой пэров этого народа. Все великие фанандели имели своё личное состояние, общие капиталы, и быт у них совсем особый. Вотрен был казначеем и „Десяти Тысяч“, и „Великих Фананделей“. („Держатель 'общака“ как бы сказали в