Пламя Десяти - Рия Райд

это поможет общему делу и их личному превосходству в частности. Это волновало Лаима Хейзера, но он считал себя не в силах или же не вправе что-либо изменить. Вот о чем говорила Калиста, когда я упрекнула ее в жестокости по отношению к Марку Крамеру. Лиделиум не различал тех, кто умирал за его цели. Когда в твоей власти миллиарды – гибель даже нескольких тысяч перестает быть трагедией. Она превращается в статистику, в бесконечное множество цифр, которые можно отнимать, умножать и делить до тех пор, пока не добьешься нужного результата. Так почему Калиста, Мэкки, Филипп и миллионы таких, как они, должны проявлять хоть малейшее сочувствие к тем, для кого их жизнь не более чем единица в расчетах? Жестокость порождает ненависть, равнодушие – ярость. Диспенсеры, Деванширские, Понтешен, Крамеры, Лангборды, Адлерберги – какая разница, в чью именно пользу обернется счет, если что для побреса, что для полеуса исход всегда будет одинаков?

От чудовищного осознания у меня едва не подкосились ноги. Мэкки сказала, что предпочтет пулю в лоб за дезертирство, нежели еще одну губительную миссию, обреченную на провал. Таких, как она – готовых взбунтоваться против бессмысленной резни, – были сотни, и это только на Тальясе. Что насчет других повстанцев? Приказ Диких лесов распространялся на десятки баз. Если бы атака кораблей Гелбрейтов и Кастелли была единственной, все могло обойтись меньшими жертвами. При наихудшем раскладе Кристиан, конечно же, уничтожил бы флот еще до приближения к границе и ответил бы встречной атакой, но большинство систем, подконтрольных повстанцам, остались бы нетронутыми. Сейчас же приказ распространялся сразу на несколько юрисдикций – десятки баз. Возможно, даже на все. Повстанцы лиделиума, конечно же, видели в нем смысл, но те, кто должен был его исполнить, – давно уже нет. Что будет, если отправить тысячи людей на бессмысленную смерть? Отчаяние, помноженное на ненависть. Социальный разлом. Бунт. Восстание внутри восстания. У меня похолодело внутри. Приказ о срочном выступлении войск на кристанские рубежи был не просто провокацией Диспенсеров и Конгресса. Его истинная цель – исчерпать последнюю каплю терпения у тех, кто должен был пожертвовать жизнью при его исполнении.

Тот, кто отдал его, был настоящим гением. Разжечь распри в лиделиуме ради того, чтобы заставить людей выйти на улицы и положить начало совсем другой войне – гораздо более масштабной и чудовищной. Я могла ошибаться – мне очень этого хотелось. Но зачем тогда все это? Зачем кому-то провоцировать Диспенсеров? Зачем заставлять повстанцев бессмысленно жертвовать флотом и жизнями тысяч человек? Во всем был смысл. Перед смертью Марк Крамер сказал, что война Диспенсеров и Деванширского – лишь ширма, но что она скрывала на самом деле?

Из обещанных Мэкки двадцати минут у меня в лучшем случае оставалось около пяти. Я выхватила пистолет, что в последний момент стащила у нее из кобуры, и приставила его к голове сына Валериана Антеро. Юноша не успел даже дернуться, как я сжала его плечо и он ощутил холод металла у виска.

Кабинет взорвался возгласами паники, когда члены совета вскочили со своих мест и отпрянули от стола, будто я и впрямь была способна причинить им какой-либо вред.

– Альберт!

Валериан Антеро закричал так, будто его сын уже был мертв. Однако вместо того, чтобы подобно Лаиму Хейзеру ринуться вперед, он, наоборот, в ужасе отшатнулся.

– Он не пострадает, – пообещала я им обоим, – если вы отмените приказ.

– Я отправлю тебя на тот свет! – прошипел Валериан. – Я даже не позволю твоему телу сгнить в земле!

– Лучше подумайте о сыне. Не стоит, – предупредила я, когда глава оперштаба Роман Крейс выхватил из заднего кармана и направил на меня свой пистолет. – У меня хорошая реакция.

– Почему вы не стреляете?! – завопил мистер Антеро, кинувшись в его сторону. – Где стража?!

Лаим Хейзер снова и снова перебирал пальцами по панели в надежде вызвать помощь, но все было без толку. Внутренняя связь, как и обещала Мэкки, оказалась отключена. У меня оставалось не более трех минут.

Альберта Антеро била дрожь. Он слабо скулил, умоляя отца и всех остальных дать мне все, что я прошу.

– Отмените приказ, милорд, и сообщите в Дикие леса, что отказываетесь его выполнять. Свяжитесь с сыном, – вновь потребовала я у мистера Хейзера. – Вы говорили, что каждый обязан действовать в соответствии с протоколом. Спасая жизнь Альберта Антеро, вы не нарушите никаких правил. Это не будет считаться ни изменой, ни дезертирством. У вас больше двадцати свидетелей, которые подтвердят, что это была вынужденная мера. Отмените приказ.

– Что ты стоишь, Лаим! – возмутилась одна из голограмм. – Сделай, как она говорит!

– Отмените приказ, мистер Хейзер, – повторила я, сильнее прижав дуло к виску дрожащего Альберта, – это будет разумно.

Мой взгляд скользнул в сторону настенных часов. Две минуты. У меня оставалось ровно две минуты до того, как в крыле сменится караул и вновь заработают внутренние средства связи. Лаим Хейзер нервно провел рукой по волосам и ввел необходимые команды. На центральной панели за его спиной всплыло короткое уведомление об отправленном извещении, а следом за ним – об отмене последнего распоряжения.

– Это правильное решение, – с облегчением подтвердила я.

– Положите оружие, мисс Гааль, – потребовал мистер Хейзер. – На стол перед собой. Я считаю до трех. Если до этого момента оно не окажется там, мистер Крейс откроет огонь.

Система издала короткий сигнал в знак того, что работа внутренней связи восстановлена и полностью исправна. Я оглянулась в сторону двери – по коридору к кабинету Лаима Хейзера неслись несколько человек из стражи, но сейчас это было уже не важно. Секунды, беззвучно отбиваемые настенными часами, отдавались внутри меня с ускоренным биением пульса. Альберт Антеро отпрянул в сторону в тот же миг, как я убрала пистолет от его головы и, медленно положив оружие на стол, толкнула его в сторону Романа Крейса.

– Этого не потребуется.

Через несколько мгновений мои руки оказались скрученными за спиной. Ругательства и клятвенные заверения Валериана Антеро в том, что мне осталось жить не более часа, сопровождали меня до самой камеры. Они все еще звенели в ушах даже после того, как меня опустили на самый нижний уровень крыла и толкнули в узкую темную камеру. Когда механические двери с шумом захлопнулись за спиной, я забилась в самый дальний угол и постаралась восстановить дыхание. Последние звуки испарились вместе с тяжелыми шагами стражи, и через пару минут вокруг не осталось ничего, кроме холода и мрачной глухой тишины.

* * *

Питер Адлерберг часто говорил о том, что в Диких лесах мне позволялось слишком многое – оспаривать решения Андрея, вступать в дискуссии с Нейком Бреем, принимать участие в советах. Тогда я еще не осознавала, что они терпели мои выходки из-за практического интереса, и напрочь не замечала, что такими привилегиями кроме меня не обладал никто. Питер долго смеялся, когда, допрашивая выживших с Мельниса, я обронила, что так как сама выросла в полеусе, понимаю их боль и нужды.

– Ты работала с Триведди, – скривившись, пренебрежительно заметил он. – Если у тебя и есть с ними что-то общее, то только идиотская привычка бесконечно себя жалеть. Перестань строить из себя жертву, Эйлер.

Оказавшись на Тальясе, я поняла, как он был прав. В течение нескольких лет работы с Рейниром я привыкла жить в другой реальности – там, где всегда прислушивались к моему мнению, где не существовало финансовых проблем, а все бытовые вопросы решались