Холодный век - Аркадий Габышев

на северо – запад в город, что звался Бездружице. Название обрело зловещий, буквальный смысл.

Лучи холодного солнца, едва пробившиеся сквозь тяжёлые облака, озарили жалкое зрелище. Лагерь Вестмарка, лишённый трети своей лучшей конницы, стоял растерянный и уязвимый.

И тогда они пришли снова. Только теперь – в виде двух туменов Дархана. Сначала на растерянные ряды вестмаркцев погнали пленных и союзных истмаршевцев. Живая, кричащая волна отчаяния, подгоняемая свистом стрел сзади, покатилась на частокол копий и щитов.

Затем лагерь был взят в круг и обстрелян со всех сторон вместе с истмаршевцами. Некоторые вестмаркцы заметили щель по которой можно было вырваться из окружения. Многие ринулись бежать. Это была ловушка. Уранхайцы устроили охоту. Этот прием был отточен веками в бескрайних степях. Все те, кто бежали через щель оказались на чистом поле и там были перебиты все до единого.

Потом налетела уранхайская конница. Уже не тысяча, а двадцать тысяч. Тяжёлая конница уранхайцев – батыры в доспехах, взятых в десятках походов. Они врубились в расстроенные ряды. Рыцари, лишённые поддержки копейщиков, которую уже смешали и порубили, гибли, не успев развернуться. Мечники бежали, давя друг друга. Лучники были смяты на своих позициях. Всё рассыпалось в кровавый, панический хаос за считанные часы.

Голову сэра Роланда Ланси, всё ещё в сверкающем, но теперь помятом и окровавленном шлеме, принесли Дархану. Нойон сидел верхом на Монгуне. Конь, как и обещал, вернулся к нему ночью. Дархан даже не взглянул на трофей. Его глаза были устремлены на северо – запад.

– Бездружице, – произнёс он тихо, и в его голосе прозвучало презрение. – Подходящее имя. Орда! Город, где укрылось предательство, ждёт своих новых хозяев.

И двадцать тысяч всадников без промедления тронулись с места, не оглядываясь на поле, усеянное телами в синих сюрко и разбитыми латами. Так завершилось то, что началось с серебристого блеска шкуры и золотого марева гривы – с ослепительной приманки, что разожгла гордыню и расколола ряды. Гордыня, в конечном счёте, оказалась острее и смертоноснее любого клинка.

Глава сорок первая. Степной друг.

Вечер в Аквилоне наступил незаметно. Стояла по-настоящему весенняя, тёплая погода, но с востока иногда заходил ветер, острый и влажный, будто напоминая, что эта благодать ненадолго. Облака на небе плыли неспешно, как и тяжёлые торговые корабли в акватории порта. Здесь всегда так – столица Вестмарка днём оглушала шумом, а к вечеру затихала будто по мановению руки, переходя на сдержанный, бархатный гул.

Кульгана доставили в центр города, к особняку Эрлика. Старый нойон, сидя в карете, с невозмутимым любопытством наблюдал за жизнью за окном: торговцы на телегах, гружённых бочками с солониной и мешками зерна, спешили в склады; рыбаки у причалов сворачивали сети, пахнущие тиной и рыбой; из кузнечных кварталов доносился последний, угасающий звон молотов. На улицах зажигали фонари, их тусклый свет дрожал в начинающихся сумерках. Горожане неспешно прогуливались, где-то мерно шагала патрульная стража в синих, железных латах. Люди жили в основном в узких, в два-три этажа, домах с островерхими синими крышами, которые теперь, в косых лучах заката, отливали цветом между лазурью и сталью. Лучи мягко ложились на черепицу, делая город похожим на застывшее, безмятежное море.

Карета прибыла. Кульган вышел, весь грузный, могучий; экипаж, освобождённый от его веса, аж вздрогнул. Особняк Эрлика не был самым величавым на этой улице, но в его строгих, лишённых излишеств линиях чувствовалась иная сила. Над входом развевался на ветру геральдический флаг: на алом поле золотая рука с топором, рубящая окровавленный кусок мяса.

– Нас ждёт ужин, нойон Кульган. Пройдёмте, прошу вас.

Эрлик, одетый в тёмно-синий, неприметный камзол дорогой шерсти, сделал чуть заметный, но безупречно вежливый полупоклон, указывая путь.

– Может, у вас есть какие-либо противопоказания в еде? Моя кухня обширна, и повара могут приготовить всё, что душе угодно.

– Я всеяден, – глухо пророкотал Кульган, его голос звучал, как перекат камней. – Ем всё, что движется. А то, что не движется, сойдёт для гарнира.

– Суровая степная душа. Вы мне всегда нравились. Между прочим, у нас с вами много общего. Именно с моим домом.

– Неужели?

– Да, нойон. Наши предки были мясниками. Предлагали свои услуги. Потом купили овцу, вторую, третью… Мы пасли скот. Разводили лошадей. Были фермерами. И вот они уже продавали своё мясо. Не все могли заплатить. Многие брали в долг, а возвращали с процентами. Те, кто никак не могли вернуть -становились нашими рабами. Они выбивали для нас долги с тех, кто мог. Так всё и закрутилось у дома Фиоринов.

– Теперь понятно ваше отношение к людям, – медленно сказал Кульган, и в его глазах мелькнула твёрдая усмешка. – Вы пасли овец. Вы пастухи… Всю жизнь овца боялась волков, а…

– Съел её пастух! – опередил его Эрлик. Он тихо засмеялся, и звук этот был сухим, как шелест пересчитываемых монет. – Повторюсь ещё раз. Приятно говорить с тем, кто понимает суть вещей. Даже лгать неинтересно тем, кто позволяет это делать. Честные разговоры всегда очищают.

– Вы слишком много дали мне увидеть. Я – мертвец?

– Ох, мудрый нойон, не хотелось бы вас терять. Вы – ценный человек. Хорошо, что удалось схватить именно вас. Ваш тэгин… какой он?

– Этот юнец мудрее, чем я. Провидец. Видит дальше, чем остальные. Он столько много хочет, сколько ничего не желает.

– Я был поражён. Белокаменная пала так быстро, что весть об этом шла неделю. Город Бурь… он ведь был практически неприступен. Первое, что я подумал – невозможно.

– Какие вести оттуда? Как только битва началась, я оказался в плену. Расскажите же. Думается мне, я буду заперт в стенах Аквилона ещё долго…

– Его больше нет. Город полностью сожжён дотла, не оставили камня на камне, а землю засыпали солью. Теперь там не вырастет ни один сорняк. Но воины те, я слышал, хорошо потрепали ваших. Ваши тумены знатно поредели, Кульган.

– Я не удивлён. Их пикинёры рычали, как раненые вепри. Уверен, Мункэ пришлось несладко, но он – это он. Для него нет преград. «Невозможно» для него – всего лишь "долго".

– А вы? Ждёте его? Думаете, орда прискачет к нашим стенам?

– Не думаю, что я так ценен ему, чтобы сворачивать ради меня со своего пути. Но да, он идёт. И ради меня он не свернёт. На пути к вам стоит ваш рыцарь. Слышал, он хорош. Чемпион турниров и любимец солдат.

– Да, он славный малый, угрюмый, но ремесло своё знает. Говорите, вы цены не имеете? А может, и так! Тогда тем ценнее для меня! Ладно